Раны

Мне было чуть больше двадцати. Хромой из-за неудачного падения с велика еще в далеком детстве, вечно сутулившийся и весь покрытый мелкими порезами, я самому себе казался разваливающимся на части стариком. Сколько себя помню, мысли мои всегда блуждали вокруг смерти. Сначала я боялся, подолгу ревел в тесной кровати, из которой уже тогда вырос, но к которой был слишком привязан, потом безмолвно таращился на всех и каждого с подозрением. Не доверял никому, как и учил отец, прежде чем однажды мы не нашли его безмолвное тело с удавкой на шее в подвале. Что лишний раз убедило меня в правоте его слов. Нельзя было верить никому и привязываться было тоже нельзя. А они обязательно привяжут, влюбят в себя, а потом бросят, растопчут твое хлипкое сердце ногами, уйдут, плюнув напоследок в лицо да так, что захочется кожу содрать с гниющего изнутри черепа. Это обязательно убьет тебя. Мне было чуть больше двадцати. Я перебирал в голове причины остаться. Смерть меня уже не пугала, наоборот, маячила перед лицом как единственный правильный выход. Хромой и худущий, я походил на калеку, прошедшего курс химиотерапии и, чудом выживший, все же выброшенный судьбой на берег, ждать новой возможности попробовать сдохнуть. На самом деле нога почти меня не тревожила, да и вообще меня ничего в себе не тревожило. Кроме мыслей. Но к тому времени я был уже слишком подавлен, чтобы обращать внимание на то, как странно на меня косится родная мать, пытаясь вывести на разговор. Мне было чуть больше двадцати. Порезы на руках затягивались, но появлялись новые. Шрамы на левом бедре скрывали плотные джинсы, но я-то видел их каждую ночь перед сном. Снимая с себя длинную майку, широкую, отцовскую, я таращился в свое отражение в зеркале, словно пытаясь понять кто я вообще такой и почему таким стал. Мои сверстники, казалось, об этом не парились. Просто жили по течению, зарабатывали деньги, пытаясь стать самостоятельными и у всех у них откуда-то, черт возьми, была цель. Кто-то хотел стать богатым, кто-то успешным, преумножая идеалы собственных родителей, перенятые когда-то давно, чужими установками прокладывая себе путь в «долго и счастливо». Даже если они все были не правы, я отчего-то завидовал их глупости. Они хотя бы могли сделать вид, что знают, куда ведут их ноги, зачем глаза открываются каждое утро и почему сердце черт возьми бьется. Зачем? Мне было чуть больше двадцати. Я был подавлен больше обычного, размышляя на тему того, почему в моей жизни все именно так. Никакого светлого будущего впереди не было и в помине, это я знал. Как и то, что я окончательно растоптал надежды матери на то, что ее единственный сын станет чем-то большим, чем еще одним потерянным в коробке с паззлами, кусочком. Она больше не пыталась со мной заговорить, предпочитая делать вид, что левая по коридору спальня пустует. На самом деле это была моя спальня. Та, в которой кровать из которой я вырос, стояла близко к окну, чтобы из положения лежа с легкостью можно было разглядеть звезды, та самая, где разбросанные на полу окровавленные вещи напоминали мне о саднящих порезах и колотых ранах. Я сам протыкал свои руки и бедра, чертил эти уродливые, но чем-то даже привлекательные линии на коже, любовался ими, недолго, потом делал вид, что ничего не было, и убирал лезвия в шкафчик. Наверное, маме просто было удобнее делать вид, что ее сын уже умер, чем видеть всю эту кровь и гниение, которым сочился еще пока живой человек. Мне было чуть больше двадцати, когда я вдруг встретил другого такого же человека. В старых изношенных шмотках, явно оставшихся с былых подростковых времен и с длинными сальными прядями, закрывающими половину лица он, как и я, был похож на разлагающийся труп. Тоже худой и тоже почти наверняка режущий себя по ночам в ванной. Я видел как испачканный кровью бинт выглядывал из-за короткого рукава толстовки из которой он давно уже вырос. Человека звали Фрэнк, и он почему-то сразу мне понравился. Что было странным, несмотря на его дрянное положение, он как-то умудрялся улыбаться. Проходя мимо, всегда кивал мне косматой башкой, а потом махал на прощанье, как будто мы были друзьями, а не всего лишь жалким отражением друг друга. Я словно смотрел в зеркало всякий раз когда его видел, разве что раньше мое отражение никогда так тепло не улыбалось мне в ответ. И я ведь даже не знал, откуда он появился. Просто однажды его худое бледное лицо все чаще стало мелькать перед глазами. Как-то он мне даже приснился, а следом за ним словно призрак, видением надо мной навис мой мертвый отец, напоминающий — никому нельзя доверять. Мне было чуть больше двадцати. Сердце стучало сильнее обычного, когда своим прокуренным хриплым голосом Фрэнк рассказывал очередную историю из детства. Я все еще не смел улыбаться и вообще-то едва понимал, почему этот чертов придурок за мной увязался. И почему я начинал привязываться к нему. Мы бродили ночами, он рвал с обочины длинный сорняк и сдувал мне на волосы белые перья, смеялся, несильно толкаясь, замахивался, как для удара, а потом с улыбкой прижимался сильней. Он был странным, и я не был уверен, хорошо это или плохо. Как ребенок, несведущий разницы между злом и добром, он вел себя так, как подсказывало ему его сердце, открытый всему новому и интересному, не знал когда нужно остановиться. Перегибал, но никогда не переигрывал. Я тогда думал, ему от силы семнадцать, хотя на контрасте со мной любой покажется безбашенным подростком. Оказалось, Фрэнк был даже старше меня. Не критично, конечно, пару лет не играют особой погоды, и мы все еще принадлежали одному поколению, были теми, кто в детстве смотрел одни и те же фильмы и слушал ту же музыку, любили одни и те же вещи и оба — ненавидели себя. Винили во всем родителей и только потом пытались разобраться в истинных причинах этой ненависти, как пассивные курильщики, не предпринимали осознанных попыток угробить свою жизнь, но знали, что когда-нибудь сдохнем именно от собственной фатальной ошибки. Мне было чуть больше двадцати, когда я понял, что предал идеалы отца. Доверился, привязался, влюбился. Еще недавно смотрел в потолок и видел там лишь потрескавшуюся известь, теперь же перед глазами всплывал чужой образ. Такой же бледный, худой, с порезами от локтя до запястья, моя едва уменьшенная копия с чуть более смазливым личиком, Фрэнк был тем, кто впервые сцеловал улыбку с моих губ, а потом долго смеялся, потому что думал, что уже никогда не заставит такого сухаря, как я, прослезиться. Я плакал, смотрел на его обнаженное тело, пока мы лежали в моей детской кровати, плакал, пока думал о том, как вообще раньше жил без этого идиота под боком, рыдал, уткнувшись носом ему в шею, боясь спугнуть, но так сильно желая, чтобы меня утешили, почти задыхался, осознавая как сильно мне повезло, что я встретил этого парня раньше, чем наконец-то решился на крайние меры. Мне было чуть больше двадцати. И, честно, я перестал удивляться, что все еще жив. На смену мыслям о смерти пришли дни, когда в моей маленькой затхлой комнатушке мы с Фрэнком делали вид, что в этом мире одни. Его руки касались моего израненного бедра, тонкие пальцы едва царапали кожу, но это было даже приятно. Уж точно приятнее лезвий, что уже давно покоились в дальнем ящике стола. Фрэнку было все равно, что я хромаю, что я ужасно сутулюсь, а еще иногда забываю помыться. Ему было плевать на разбросанный по комнате хлам, на стойкий запах дешевых сигарет в моих волосах, на то, что моя кровать была чертовски мала для нас двоих, а на стенах висели оборванные плакаты времен, когда я еще не казался себе умирающим старцем. Наверное, впервые тогда я почувствовал, что могу куда больше, чем мне раньше казалось. Могу быть счастливым хотя бы в пределах этой маленькой комнаты, хотя бы пока рядом на матрасе ютился такой же искалеченный жизнью парень. Мои губы находили его, и тогда мысли о смерти утихали, мои руки находили его, и тогда боль отходила на второй план, скрипя зубами, нехотя, но уступала место хрупкому моменту абсолютного счастья. Года близились к тридцати. Я купил себе трость, потому что искалеченная нога теперь была для меня тяжким бременем. Я глотал таблетки обезбола строго по часам, иногда все же обманывая сам себя — за раз принимал в два раза больше необходимого. Темные мысли снова вернулись, вновь покровительствуя надо мной, словно в родную гавань, на кораблях с черными парусами вернулась прежняя ненависть к себе и желание поскорее встретиться со старухой с косой. Я съехал от мамы, но на самом деле просто сбежал из той комнаты, где когда-то был счастлив, пусть и недолго, потому что однажды один человек, так сильно похожий на меня, перестал улыбаться. Как он не замечал моих недостатков, так и я предпочитал закрывать глаза на его излишнюю худобу и костлявые плечи, не замечал, как быстро его глаза теряют свой блеск, длинные волосы остаются на моих старых подушках, он лишается пары зубов, а потом… Года близились к тридцати. Я лежал на траве, в развалинах кладбища, на котором когда-то оплакивал отца, и на которое теперь прихожу иногда чтобы вспомнить о Фрэнке. В моих руках упаковка только что купленных лезвий, рядом пачка его любимых сигарет и букет одуванчиков, что я нарвал по дороге. Я лежал и думал, как это странно, что будучи младше него, с каждым годом я все же теперь становился взрослее, в то время как он, привязавший, влюбивший и в конце концов, оставивший меня здесь одного (отец снова оказался прав), теперь навсегда остался тем, кому было чуть больше двадцати. Я вскрыл пачку лезвий и по очереди всадил каждое глубоко под кожу. До последнего вздоха в голове пульсировал голос отца. «Я же говорил».