Obliviate

Слово за слово — и они вновь катаются по земле, молотя кулаками и сдавливая друг друга в объятиях до хруста. На точёной скуле Малфоя наливается фиолетовый синяк, а очки Гарри давно слетели с лица в пылу драки, что и к лучшему: видеть яростную ненависть в серых глазах с некоторых пор совершенно невыносимо. Видит Мерлин, Гарри пытается! Безжалостно задавив собственные чувства, день за днём упорно протягивает руку дружбы. Малфой отшатывается так брезгливо, словно ему даже вспоминать тошно, как пришлось под страхом неминуемой гибели в отчаянии схватиться за руку своего врага, да ещё и тесно прижаться к нему, чтобы не свалиться с метлы прямо в пасть ревущего огненного чудовища. Эти вынужденные объятия он мог предпочесть лишь Адскому Пламени, и, кажется, до сих пор не может простить этого ни себе, ни своему невольному спасителю. Гарри очарован тем, как, будучи абсолютным изгоем, этот засранец умудряется оставаться гордым и высокомерным наследным принцем, тем, как всегда высоко поднята его голова, как прямо он держит спину, в которую летят не только безжалостные насмешки, но и болезненные заклятия. — Хочешь пойти с нами в библиотеку? Вместе готовиться веселее, и ты мог бы помочь с… — предпринимает ещё одну храбрую попытку Гарри. Взгляд Малфоя красноречивее всяких слов. Впрочем, и слова не заставляют себя долго ждать. Взлетевшие в наигранном недоумении светлые брови, презрительно сморщенный нос… — Боюсь, не смогу принять твоё щедрое предложение, Поттер. Там же будет Уизли, не так ли? А меня, знаешь ли, тошнит от запаха нище… Кулак сталкивается с челюстью раньше, чем мозг Гарри успевает сложить вылетающие изо рта Малфоя шипящие звуки в слова, раньше, чем сам Малфой успевает выплюнуть последнее ядовитое слово. Гарри разъярён и обижен, и это придаёт ему сил, чтобы, изловчившись, прижать вёрткого Хорька к земле, крепко приложив головой об эту самую землю. И теперь он загнанно дышит, нависая над распростёртым… ох, если бы врагом! Тот беспомощно дёргается, елозит головой по пожухлой траве, ещё больше пачкая в осенней грязи свои белые, точно у ангела, волосы, хрипит, ловя воздух приоткрытыми губами. И эта ситуация так похожа на сны, которые мучают, истязают Гарри каждую грёбаную ночь! Сны, в которых Мал… Драко мечется и стонет под ним, вцепляется в плечи, оплетает ногами, забывшись, наконец-то называет его по имени… Кажется, Гарри медленно и неуклонно сходит с ума, иначе, как объяснить, что он уже наяву слышит этот тихий, призывный стон? Воспользовавшись секундным замешательством своего мучителя, Малфой выпрастывает руку из захвата и вцепляется ногтями в его беззащитную спину, обнажившуюся под задранной в драке рубашкой. Со всей дури длинными полосами царапает кожу, мстительно ухмыляясь, и, Мерлин! — это так похоже на сегодняшний сон, что Гарри срывает крышу, и он бездумно впивается в приглашающе раскрытые, искусанные губы, сразу, без церемоний, проникая языком, исступлённо вылизывая, захватывая, подчиняя, наслаждаясь этим помутнением, даже не замечая, что получает такой же мучительно-рваный, жаждущий, неистовый ответ. Стон, похожий на звериный, неизвестно, из чьего горла вырвавшийся, приводит его в чувство, и Гарри в испуге застывает, прекращая терзать чужой податливый рот. Мерлин и все святые волшебники, что он натворил?! Увидеть отвращение в любимых холодных глазах так невыносимо страшно, так нестерпимо больно, что Гарри, в свою очередь, пользуясь замешательством противника, тем, что глаза того по какой-то причине до сих пор крепко зажмурены, извернувшись, достаёт из кармана волшебную палочку. — Прости, — шепчет еле слышно, — ты сам не захочешь это помнить! — и делает взмах: — Обливиэйт! ***** Самый распоследний рейвенкловский заучка уже покинул библиотеку к тому времени, как Драко Малфой выползает из своего угла за дальним стеллажом, где прятался, как жалкая крыса, в попытке подготовиться к завтрашним занятиям без того, чтобы чьё-нибудь ненароком брошенное заклятие залило его эссе несмываемыми чернилами. Что там предлагал вчера Святой Поттер? «Хочешь пойти с нами в библиотеку?». Губы Драко кривит горькая усмешка. В мирное время спасать некого, неужели Герою стало настолько скучно, что он решил взять опеку над несчастным бывшим Пожирателем? Знал бы этот сердобольный, как давно Драко не хочет этой такой желанной в детстве дружбы, вернее, как давно он хочет вовсе не дружбы! Поостерёгся бы так опрометчиво стремиться к общению! Знал бы, как невыносимо, как мучительно-душно Драко смотреть по утрам на него, ещё немного сонного и взлохмаченного, после того, как всю ночь во сне плавился в его нежных объятиях, чуть ли не мурлыкал, ласковым игривым котёнком подставляясь под невесомые касания… Или, наоборот, по-звериному стонал, подвывал по-волчьи, содрогаясь всем телом от грубых толчков, упиваясь жёсткими поцелуями, больше похожими на укусы… Хвала Мерлину, что эту звериную, волчью тоску, этот неутолимый голод в его глазах, стороннему наблюдателю можно легко спутать с неукротимой ненавистью, иначе… Чтобы уж точно не спалиться, Драко на каждое доброе слово Поттера мгновенно отвечает уже набившими оскомину оскорблениями. Правда, учитывая, что ни на «шрамоголового кретина», ни на «безмозглого очкастого тролля» Поттер почему-то больше не реагирует — приходится поливать грязью его друзей, хотя, если честно, Драко давно не волнует ни чистота крови Грейнджер, ни финансовое положение Уизли. Если уж совсем начистоту, Драко даже испытывает к ним обоим нечто вроде робкой, ещё не до конца осознаваемой им самим симпатии. Что касается рыжей ведьмы Джиневры Уизли — Драко готов был расцеловать её, когда узнал, что она теперь встречается с Томасом. Как бы то ни было — он привычно выплёвывает: «нищеброд», и — вот они, желанные объятья! До синяков, до пелены перед глазами, до вкуса крови во рту. Драко трогает ноющую скулу, в деталях вспоминая вчерашнюю стычку… Когда Поттер прижимает его к земле и нависает над ним с лицом, пылающим от ярости, с ещё больше, чем обычно, растрепавшимися волосами — из горла Драко вырывается неконтролируемый стон, он с нарастающим ужасом осознаёт, что тело, слабое тело предаёт его… Чтобы отвлечь Поттера, Драко не находит ничего лучше, чем по-кошачьи вцепиться ему в спину, оставляя глубокие болезненные царапины на разгорячённой голой коже. И тут, видимо, разъярённый Поттер вырубает его, ещё раз хорошенько стукнув головой о твёрдую землю, потому что Драко внезапно на несколько секунд теряет сознание, а когда приходит в себя — Поттера уже нет. Обуреваемый своими невесёлыми мыслями, Драко движется мимо нескончаемых стеллажей с книгами, мимо длинных столов, за которыми прилежные студенты ещё полчаса назад грызли гранит волшебных наук, как вдруг… чуть ли не спотыкается на ровном месте. Поттер, по какой-то причине оставленный в одиночестве своими друзьями (не иначе, как у Уизела с Грейнджер романтический вечер!), сладко спит за одним из столов, положив свою буйную головушку на толстый том «Толкования скандинавских рун». Лицо Драко озаряет улыбка. Нет, не та, истекающая ядом фирменная слизеринская усмешка, а настоящая, та, которую позволено видеть лишь самым близким — маме, Панси, Блейзу. Победитель василиска, дементоров и самого Волдеморта бесславно сдался под натиском древних рун! Сейчас его лицо расслабленное и мягкое, как у того Поттера — Гарри, что приходит к Драко во сне, берёт его лицо в ладони и шепчет: «Я так мечтал о тебе все эти долгие годы, мой Драко!»… Словно заворожённый, загипнотизированный, Драко медленно подходит и осторожно проводит рукой по таким знакомым встрёпанным волосам. До сих пор ему не позволено было касаться их так — нежно, почти невесомо. Лишь грубо дёргать в драке, стараясь причинить как можно больше боли. Да ему и сейчас не позволено. Но так хочется! Хоть раз. Пока он спит. Никто не узнает… Изящные пальцы, осмелев, проводят по густым тёмным бровям над колёсами уродской оправы. Очки впились в переносицу, на ней после сна в этой неудобной позе останется красный болезненный след. Драко хотел бы снять с Гарри очки, но это чересчур рискованно, поэтому он только чуть сдвигает их, чтобы ослабить давление на нос, а затем пальцы обводят скулу и щёку с еле заметно пробившейся к вечеру щетиной. «Так толком и не освоил простейшие чары бритья», — вздыхает Драко, чувствуя нежное умиление. А пальцы между тем робко подбираются к губам спящего, и глупое неосторожное сердце стучит так, словно на него наложили Чары Соноруса, и его удары разносятся по всему Хогвартсу. Наверное, именно этот стук и будит Поттера, который внезапно распахивает глаза и с изумлением ощущает, как его губ касаются пальцы Малфоя, а сам хозяин этих пальцев заворожённо, почти не дыша, смотрит на него. Смотрит так, как если бы… Ох, Мерлин! — Ч-что… что ты… Этот удивлённый, хриплый со сна голос выдёргивает Драко из блаженного транса, и он с ужасом понимает, как неотвратимо то, что последует сейчас: как вспыхнут яростью зелёные глаза, как скривятся в отвращении мягкие губы, как Гарри поспешно и грубо вытрет их ладонью, чтобы стереть нежеланные, неуместные, нелепые прикосновения. Жизнь в постоянной готовности к боли научила Драко мгновенной реакции. Не успевает Гарри ещё толком осознать происходящее и вынырнуть из грёз, как волшебная палочка уже оказывается в пальцах, секунду назад ласкавших его губы. — Прости, — сипит Драко, не подозревая, что повторяет вчерашние слова своего любимого. — Ты сам не захочешь это помнить. Обливиэйт! ***** Гарри уже и забыл, что такое постоянные, изнуряющие головные боли. После битвы за Хогвартс и бесславной гибели Волдеморта они больше не мучили его. И вот теперь внезапно вернулись. Возможно, виной тому неприветливая и непостоянная ноябрьская погода, а может — выматывающие душу чувства, на которые никогда не суждено получить ответ. У Драко тоже болит голова. Такое, конечно, случалось и раньше, стоило ему переутомиться или понервничать. Но сейчас голова ноет и пульсирует постоянно, её словно сдавило тисками — до тошноты, до чёрных мушек перед глазами. Мамино зелье от головной боли, что раньше действовало безотказно, теперь совсем не помогает. Возможно, причина в том, что Поттер чересчур сильно приложил его башкой об землю? Скрепя сердце, Драко идёт в Больничное Крыло. Очень уж не хочется снова очутиться в этих стенах! И о, ну разумеется, кого же ещё могло принести в лазарет одновременно с ним? Конечно, вездесущего Поттера! Пока Драко в спешном порядке придумывает, что бы такого сказать Помфри, какую причину для своего визита в Больничное Крыло выдумать, чтобы не выставить себя перед Поттером манерной барышней, страдающей мигренью, тот, нисколько не смущаясь, объявляет: — Голова! У меня всё время жутко болит голова. Драко ничего не остаётся, как, подражая Герою, тоже сказать правду. — Хм, — недоумённо качает головой мадам Помфри, проводя палочкой над их головами, — любопытно! — Что там? — чуть ли не подпрыгивает на месте Поттер. — Отсроченные последствия тёмных заклятий? Драко не может сдержать фырканья. От закатывания глаз его удерживает лишь вновь накативший приступ головной боли. Сам-то Герой и без всякой тёмной магии сумел вытрясти из Драко мозги! — Последствия удара? — спрашивает он у целительницы, с изумлением ловя виноватый взгляд Поттера. — О, нет! — восклицает мадам Помфри. — Похоже, что вы оба, мальчики, подверглись кратковременному «Обливиэйту». Но вам повезло! Стёрто лишь по нескольку секунд вашей памяти. Иначе мне пришлось бы отправить вас в Мунго. К сожалению, я не могу вернуть вам утраченные воспоминания, но вот избавить вас от последствий в виде головных болей вполне в моих силах. Гарри выглядит несколько обескураженным. Драко почти видит, как в его голове со скрипом вращаются шестерёнки. А в голове самого Драко, стараниями мадам Помфри уже избавленной от изнуряющей боли, тоненько и противно зудит какая-то навязчивая, никак не желающая полностью оформиться мысль. — Мальчики! — прерывает игры их разумов целительница. — Заклинание Стирания Памяти — это не шутки. Я обязана сообщить о случившемся с вами директору МакГонагалл, чтобы получить разрешение на проверку волшебных палочек всех студентов Хогвартса. Необходимо узнать, кто и по какой причине напал на вас и подверг воздействию заклятия «Обливиэйт»! — Нет! — одновременно вскрикивают оба парня, и внезапное озарение сверкает в зелёных и серых глазах. — Нет? — изумляется мадам Помфри. — Я думаю — я знаю, что случилось со мной! — Поттер говорит так уверенно, что не будь Драко тем самым человеком, что стёр ему память «Обливиэйтом» пару недель назад — поверил бы безоговорочно. — Гермиона искала способ снять со своих родителей Заклятие Стирания Памяти, которое наложила на них, чтобы они не пострадали от рук приспешников Волдеморта. Я согласился быть её «подопытным кроликом», ну и… я просто забыл, что должен был целую неделю проходить под «Обливиэйтом» в качестве эксперимента! — Я тоже вспомнил, где я мог получить своё проклятие! — поспешно вставляет Драко. — На выходных мы с матерью были в Косом Переулке. А после войны, ну… Вы знаете — каждый второй готов угостить меня Заклятием Выпадения Волос, «Фурункулюсом», а то и чем похуже. — Это неслыханно! — возмущённо качает головой мадам Помфри. — Бедный мальчик, как же так, Вы же были полностью оправданы Визенгамотом! ***** Из Больничного Крыла они выходят вместе, ещё не зная, не представляя, как говорить друг с другом, как смотреть друг на друга. — Эм-м, значит… — первым нарушает неловкое молчание Гарри, — тогда, в библиотеке мне вовсе не приснилось, как ты гладил меня по лицу? — Мечтай! — сердито бурчит Драко, покрываясь очаровательными розовыми пятнами. — Умерь свою нездоровую гриффиндорскую фантазию! Ну, а ты? Что ты стёр в моей голове? Честно говоря, она так зверски болела все эти дни, что я даже снов не видел! Теперь настаёт очередь Гарри полыхать румянцем. Он расползается не только по лицу, но и по шее, кончики ушей нестерпимо горят. Но Гарри Поттер на то и Герой, чтобы с открытым забралом бросаться в бой с Драконом. Ну, или в объятия Дракона. — Это сложно рассказать, — шепчет он, беря лицо Драко в ладони, именно так, как его любимый представлял в своих мечтах, — но я готов показать тебе. Если ты хочешь.