Пламя с небес

Мечиславу ещё в детстве нянька рассказывала сказки о Малахитовой горе, куда раньше гнездились крылатые Змеи. Их рев раздавался над деревнями, да так громко, что избушки дрожали, у коров молоко пропадало, а люди, ни живые ни мертвые от страха, прятались по домам и молили Творца о спасении. Мечиславу рассказывали сказки об отважном воине — Ярополке-змееборце, его прадеде. В его душе и глазах горел огонь, светлый и чистый, посланный самими небесами. Меч был остр и беспощаден — рубил головы дьявольским отродьям, пока гора не покраснела от впитанной крови, и не осталась на ней ни одного Змея. Поговаривали потом, что и сейчас Змеи, те немногие, что ещё живут на Земле-матушке, иногда, под покровом темной ночи, прилетают к горе и льют горькие слёзы, оплакивая погибших братьев и сестёр. Но другие часто перебивали, яро доказывая, что не бывает у Змеев слез, нет в них ни тоски ни сочувствия. Лишь злоба и ненависть царит в холодных змеиных сердцах. Мечиславу с детства твердили, что он — старший сын Великого Князя, рождённый в день Летнего Солнцестояния, когда Земля-матушка так добра к своим детям, что рыбы сами прыгают рыбакам в сети, звери сами забираются в капканы, кусты в лесу раздвигают свои ветви, указывая на самые сочные и спелые ягоды. Его рождение было благословлено самим Солнцем, его судьба — стать бравым воином, крепкой защитой для народа своего. И потому, когда вспыхнула деревня Чернская, когда дома накрыла чудовищная тень, заслоняя свет Божий, когда вместо грома с неба полилось рычание, так давно не слышимое над этой землей, отец — немощный и старый, с длиной седой бородой, уставший от долгих битв, — вручил старшему сыну меч, которым разил ещё Ярополк-змееборец и подарил отцовское благословение. Кто же ещё мог одолеть напасть, кроме самого правнука великого Богатыря? Судьба подкинула Мечиславу шанс проявить себя, и ему осталось только крепко за него ухватиться. Или умереть. Из города его провожали всей толпой: девки плакали, братья-дружинники подбадривали криками. Добрава, милая сердцу Добрава, повязала красную нить ему на запястье — оберег от напасти. Теперь княжич просто обязан был вернуться. Мечислав знал, что Змеи коварны и опасны, что речи их — слаще мёда, но слушать их нельзя никоем случае, нужно сразу вырвать мерзкой твари язык. Он знал, что бить надо в шею или в брюхо — туда, где перламутровая чешуя не так крепка. Он сжимал в руках резное древко меча поднимаясь по снежным склонам горы на выступ, где гнездились Змеи. Пусть внизу, на родной земле, уже наступила весна, здесь же зима не желала отправляться в путь, и в лицо дул холодный ветер, разбрасывая светлые пряди по лицу. Словно норовил сорвать с княжича плащ, а затем и кожу. Земля вгрызалась в ноги, мешала идти, останавливала. Будто не хотела пускать его на гору. Мечислав весь озяб и промёрз до костей, но слова отца, алая нитка на руке, людские молитвы и просьбы — согревали его, заставляли двигаться вперёд. Бурлящая кровь в венах пенилась, шипела, жаждала поединка. Горячее юное сердце стремилось к звону меча и пьянящему чувству сражения. Когда Мечислав добрался до вершины, он ожидал битвы. Чтобы зубы сводило от праведного гнева, а по лбу лился пот. Чтобы змей, свернувшийся в своей пещере, отчаянно визжал, а с клыков лился смертоносный яд. Тогда бы Мечислав знал, что делать. Но он совсем не ожидал увидеть девочку. Лет семи, такую худую и хрупкую, словно из тонкого весеннего льда вылитую. Длинные белые волосы — Мечислав ещё никогда таких не видел — не заплетенные в косу, не убранные, как полагалось порядочной девице, они развивались снежным стягами, почти сливаясь с такой же бледной кожей. Она совершено босая, грубая ткань наспех сшитого платья совсем не греет, но, кажется, холод ей нипочём. Девочка сидит, прислонившись к холодному, суровому камню, смотря вперёд, туда, где с горы открывается вид на целое княжество. С высоты птичьего полёта, как на ладони, можно разглядеть и Дремучий Лес, и чудесное Сол-озеро, и даже родной Навиград. Мечислав ступает вперёд, снег хрустит под ногой. Девочка вздрагивает и быстро поворачивается к нему. В больших глазах горит самый настоящий костёр. Мечислав всматривается, но никак не может сообразить какого они цвета. Блики — рубиновые, медные, янтарные — пляшут в радужке, перечёркнутой тонкой чёрной линией зрачка. Девочка удивленно склоняет голову. Она его совсем-совсем не боится. — Привет! — она улыбается. Широко-широко. Радостно. В улыбке блестят зубы-клыки. — А ты кто будешь, молодец? Мечислав не отвечает, совершено не соображая, что ему делать. — Меня зовут Яра. А тебя? — девочка встаёт, подходит к нему, почти в припрыжку. Осматривает с ног до головы. Глаза-костры, окружённые ореолом белых, словно морозом тронутых ресниц, цепляются за меч. На лезвии играют лучи заходящего солнца. — Ох, красивый какой! — заворожено произносит Яра. — Откуда достал? — интересуется с детским любопытством. Каждый раз, когда Мечислав возвращался на Княжий Двор с охоты или дальнего путешествия — живущие в Тереме дети, и не важно боярские или обычная прислуга, бросались к нему, чтобы узнать все-все-все на свете. С такими же, как у Яры глазами. — Где…твои родители? — голос вырывается низкий, хриплый. Чужой. — А я сирота. — добродушно делится Яра. — У меня только тетушка есть, она за мной присматривает. — И где твоя тетушка? — пальцы все сжимают и сжимают рукоятку, кажется, дерево не выдержит такого напора и разлетится в щепки. — Улетела. Она ищет место, где мы можем остановится. Мы тут временно. Я одна уже целых три дня! Потому что я — самостоятельная. — хвастается Яра. Она хочет обойти княжича со всех сторон, осмотреть, но он отступает назад как только Яра пытается зайти ему за спину, сам не замечая, что почти занёс меч для удара. Девочка пожимает плечами и уходит обратно, ближе к краю горы. Мечислав знает, что никакая это не девочка. Потому что не бывает у девочек белых волос и горящих глаз. Но и у Змеев зубы длинные и острые, у них нет доброй улыбки, только огромная пасть, источающая зловоние. У них кривые, толстые когти, вспарывающие чужие тела, глаза наполнены безумной злостью и желчью. Они ночное наваждение, кошмар, который княжичи, такие как он, должны прогонять и рассеивать. А кто же тогда Яра? — Ты зачем деревню подожгла? — Подожгла? — Яра удивлено распахивает глаза. Огонь в них горит ярче. — Я не жгла ничего. Я тут сидела, увидела, как пламя во-о-он там разогрелось. — Яра указывает куда-то вниз, где должно располагаться пепелище уничтоженной деревни. — А оно такое красивое было…будто камень драгоценный. А их тут много! Хочешь покажу? Но потом… Я увидела пламя и полетела. Мне стало интересно, что это такое. А там гарь, дым и плачет кто-то. — Яра вдруг обнимает себя руками, будто ей становится страшно. — Мне совсем не понравилась, и я вернулась сюда. Ой, ты только тетушке не говори, если встретишься вдруг…она мне наказывала сидеть тише воды, ниже травы. Но я же не виновата, что мне все интересно. — Яра жалуется ему, не чувствуя никакой угрозы. — А что, ты там тоже был? — В глазах Мечислав видит сочувствие. Яра не дожидается ответа, ей надоедает смотреть на княжича, хоть блестящая кольчуга и манит Змеиный взгляд, проходит к самому краю выступа. Смотрит на закат. Кажется, что небо догорает, пока облака окрашиваются малиновым, багряным. Солнце скачет по деревьям и полям внизу, безуспешно соревнуясь с вытянутыми тенями, которые накрывают и убаюкивают сочные луга и золотые пшеничные поля. Мечиславу кажется, что в небе раздаются далекие хлопанья кожаных крыльев. — Посмотри! Нет, лучше послушай! — Яра закрывает глаза и блаженно улыбается. — Как поют ночные птицы…как шумит ветер в вышине! — Она звонко смеётся. Будто колокольчик. — Смотрит на княжича, надеясь, что он разделит с ней ее детскую радость. Но Мечислава никто не учил слушать. Его учили только убивать.