сутки напролёт

вечерний или ночной город похож на звуковой раздроблённый калейдоскоп. похож на живое существо, потому что дышит шелестящими, шуршащими и тёмными листьями, которые то замирают, то оживают опять. похож на прошлое, потому что по его улицам прошагивают невидимые, должно быть, тени с ярко слышными ударами каблучков в асфальт. похож на несуществующее и одновременно на ощутимый завод, в котором раздаются неопознанные и трубные китовые гудки издалека и скрипят стволы платанов и сосен, которые никогда в парке не росли. похож на реку, потому что в нём так же бликово слышен внезапный молодой чей-то весёлый хохоток, который удаляется, как призрак. и ещё насчёт призраков — они всегда возвращаются. или никогда не уходят. эдгару нужно заканчивать смотреть по ночам в окно, его переклинивает. всегда по одинаковой траектории: смотришь в окно — значит смотришь в себя. значит, смотришь в бездну. существует ли он вообще? или нет… существовал ли он раньше? до. будет ли существовать, если однажды… однажды… но об этом слишком больно думать: ледяные ножи впиваются в сердце и заставляют от страха расширяться и дрожать зрачки, как загнанную в клетку радужки душу. я не существую без тебя, эдогава. ночью комната похожа на обласканную тёмной тканью шкатулку, и предметы обретают душу. свет от никогда не засыпающего города отражается в их глазах и падает на кровать, забирая у темноты очертания бледной руки с расслабленно согнутыми пальцами, ещё больше растрепавшимися от сна волосами и мирным дыханием, за которым скрывается столько всего, боже, боже… эдгар чувствует себя шпионом, смотря на спящего рампо, но оторваться не может, как не может и постигнуть. нельзя классифицировать любовь — нельзя классифицировать любимого. есть только фрагменты, которые дороже всего, и так страшно, что они ускользнут — ни в эту секунду, так в следующую, и у эдгара от страха начинают бегать глаза, как перо, чтобы охватить и запомнить. боже, только бы не забыть. если бы аллан мог написать рампо, он бы писал его своей артериальной кровью, и не страшно было бы тогда умереть, ведь они навсегда тогда будут связаны. как детской игровой клятвой, только сейчас не до игр, потому что сердце слишком сжимается. эдгару становится стыдно за то, что своей тенью от фонаря он заслоняет лицо рампо, и тогда он ложится рядом, так тихо, как будто если рампо проснётся, то произойдёт взрыв тишины и рухнет всё. эдгару страшно потерять, и поэтому он впитывает глазами каждую ресницу и каждый отпечаток пальца, потому что невозможно любить сильнее. расширенными глазами аллан прикасается к холодным под светом фонаря пальцам, а потом дотрагивается до кончиков рукой так невесомо, будто они — папирус, опавшая листва, узорчатый домик от этих осенних оранжевых ягод, мираж. дороги сплелись в тугой клубок, переплелись судьбы, разговоры, мысли, пальцы. эдгар благодарил всех богов за то, что умел и мог прикасаться, и старался огненными буквами в книге памяти выжечь прикосновение, устремляя в него всю мысль и желание. иногда он завидовал буквам, потому что при закрытии книги они оказывались вплотную друг к другу — так рядом. эдгар надеялся, что через невесомое сплетение пальцев в сон рампо перетечёт всё его ощущение нечеловеческой благодарности-преданности-нежности без границ. без границ нормы, общепринятой самодостаточности, которая ему претила, без навязанной адекватности, — ведь я всей душой люблю тебя, эдогава. шорох шелестящего шёпота, в темноте распадающегося на почти видимые золотые искры — мелкий снег, только всё по-настоящему. губы почти не раскрываются: звук спугнёт тайну. — я знаю, милый. эдгар услышал стук сердца в голове. — ты… не спишь? — аллана накрыла волна стыда за помешанность. что, если это слишком? — как я могу спать, когда ты так громко думаешь? я всё слышал. шёпот расползается по комнате, но не превышает: как же эдгар за это благодарен рампо сейчас. спасибо. поддержи эмоции еле слышимыми, но не дай им исчезнуть: баланс на периферии тишины — закон сохранения. изумруды загораются во тьме по-кошачьи: совсем не сонные. и давно он не спит? даже по ночам играет в расследования. золотые искры от нежности втекли в глаза и стали в них бликами и звёздами, и это всё, что аллан хочет видеть сейчас. и всегда. — пожалуйста, обними меня. голос на середине фразы спотыкается и на мгновение исчезает, но громче не нужно, нужно ближе: рампо тихо прислоняется к эдгару, защищая руками за талию и шею, невесомо проводя по шее и волосам на затылке, которые, если бы могли, то от электричества стояли бы дыбом. узоры на шее, узоры на белой щеке под зелёно-внимательным взглядом. вот бы это было бесконечным. а рампо принимал, ему не нужно было спрашивать — очевидно, что это не сумасшествие. а если и да, то оно его устраивало вполне — ведь разве можно иначе, если иначе — это только игра? пожалуйста, пусть это будет бесконечным.