в победе бессмертных идей коммунизма.

Москва шипит в унисон с потрёпанным от частого швыряния в пол радио. У Миши и его радио было что-то общее помимо того, что Шура обоих хотел ещё раз скинуть на пол и посильнее пнуть. Нет, обоим просто было похуй. Радио вообще неживое, его априори ничего не ебёт: у него свои обязанности. Утром оно не даёт выспаться — пропагандирует спортивный образ жизни, — посреди дня мрачно разбавляет тишину своими охуенными передачами, а ночью затыкается. Шура считал, что они с радио могли поладить: были года, когда оно очень даже спасало. Но Ленинград уже понял, что он во многом ошибался. Ладно, всё равно, радио можно простить хотя бы за его прошлую связь с Левитаном. Какие претензии могут быть к радио? Это кусок чужой старой гениальности.

Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки Великая Русь.

Оно могло бы заткнуться, раз работает хуёво. Не исключено, конечно, что у Шуры в ушах звенит не из-за уёбищного треска наперекор музыке, а от размашистых движений Москвы.

Да здравствует созданный волей народов Единый, могучий Советский Союз.

Ах, это тоже интересная тема.

Славься, Отечество наше свободное, Дружбы народов надёжный оплот.

Москва же ебать (Шуру) какой самостоятельный. Ему же надо взять Ленинград за волосы, удерживая голову в одном положении, и самому трахать его. Даже в ритм мелодии не попадает — что за человек? Ему похую, что Шура сам вполне понимает, как правильно делается глубокий горловой. Миша же не может не делать вид, что он великий спаситель, который уберёг Шуру от лишних нагрузок. Действительно, пусть сидит и только ручками себе помогает — остальное Москва благородно исполнит. Да нет, Миш, ты просто ебнулся и не дал своему всё-ещё-любовнику спокойно разнообразить вашу и так скучную-редкую близость.

Партия Ленина — сила народная Нас к торжеству коммунизма ведёт.

Последний раз проезжает головкой по нёбу, покидая жаркий и влажный рот Шуры. Ленинград, поднимаясь на ноги, показательно кашляет несколько раз, чтобы у Миши там в голове хоть какие-то логические цепочки выстроились: не лезь, блять, не в своё дело, особенно если оно касается отсоса и Шуры.

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, И Ленин великий нам путь озарил.

      

На правое дело он поднял народы, На труд и на подвиги нас вдохновил.

Москва мажет горячими губами по спине Ленинграда, выгибающегося навстречу плавным толчкам. Белая скатерть съезжала по столу вместе с Шурой в такт Мишиным движениями. В этот раз Москва выёбываться не спешил, поэтому не делал ничего, что Ленинград бы точно не оценил. Напротив, как-то слишком хорошо додалбливал его, вместе с этим ещё и пытаясь ритмично надрачивать. Шура бесстыдно (никакого уважения ни к радио, ни к соседям) стонал; жмурился, и перед глазами неизбежно вспыхивали звёздочки — только серпа и молота не хватало, ну охуеть.

Славься, Отечество наше свободное, Дружбы народов надёжный оплот.

У Шуры ощущение, что его записали в групповуху, которую он не особо хотел. С одной стороны — Москва, с другой — в уши его ебёт гимн.

Партия Ленина — сила народная Нас к торжеству коммунизма ведёт.

Стол, безусловно, шатался. Шура сжимал пальцами скатерть и, как-то больше на автомате, нежели из-за каких-то осознанных побуждений, ухватился за радио, когда оно невнятно качнулось, намереваясь грохнуться сначала набок, а потом и с края на пол. А вот если бы он хорошенько подумал (пусть это и сложно, пока его так замечательно трахают), то только бы подтолкнул, чтобы приблизить падение.

В победе бессмертных идей коммунизма Мы видим грядущее нашей страны.

Ноги подкашивались, тело судорогой сводило. Шура был уже на пределе, да и Миша тоже — перебивался на мелкие резкие толчки, едва ли выходя из Ленинграда. Сжимал ладонью его бедро, оставляя красные (а иные цензурить надо) следы. Шура запрокинул голову вверх, скидывая с лица мешающие волнистые пряди. Исступленно хныкал, чувствуя вот-вот настигающую разрядку.

И Красному знамени славной Отчизны Мы будем всегда беззаветно верны.

Секс ранним утром — тоже неплохая физическая нагрузка, но, блять. Миша прибавляет громкость. У него только на стихи Михалкова хуй встаёт, что ли?

Славься, Отечество наше свободное, Дружб.

Шура ударяет ладонью наугад, не глядя, надеясь всё-таки попасть по кнопкам радио. Попал. Поэтому, кончая, слышал только собственный протяжный стон и наконец-то оглушающую тишину. Тишину, если сравнивать с орущим под ухом гимном Советского Союза. Так-то Шура наконец-то слышит и сбитое дыхание Москвы, и свои мысли. Иронично, обычно ни того, ни другого ему слышать не особо хочется. Миша утыкается носом Ленинграду в плечо. — Зачем выключил? — очевидно интересуется Москва, губами касаясь тёплой кожи. Шура закатывает глаза и спешно думает, что бы красивое можно было спиздануть. — Из уважения к гимну, — в глубине души Ленинград истерично смеется. — и стране. Но Москва такой ответ одобряет.