Вылечи

       Горькими порывами ветра листья носились по каменной кладке окраины небольшого города. Ещё немного - и лес, из которого не захочется выйти. А развернись - и заблудишься уже среди людей. Детские крики, вопли спорящих женщин и мужчин.        Эта золотая середина, когда человеческий галдеж звучал в унисон с шелестом деревьев. Ранняя осень - ещё теплая. Солнце подпекало. За этот год на окраине родился не один десяток детей.        – Бог смиловался. – улыбался Федор, крестил ребенка на руках женщины. – Живой, здоровёхонький. Иди с богом.        Серафимка единственный, кто родился живым и кто родился вообще в этой семье. И был на тот год последним выжившим по всей улице до осени тысяча триста двадцать девятого года.        Больше в живых никто не оставался - дети умирали, не успевая окрепнуть. По улице сверстников Серафимке было бы не видать, если б через дом не жил Игорь, отец Андрея - родившегося прошлой зимой и чудом выжившего. Единственный сын Федоровичей. Родители обоих были уверены, что дети столкнуться между собой и неизбежно будут общаться, потому и сами общались.        Время несчадно утекало сквозь пальцы, оставляя Владимира, отца Серафима, глядеть на неровную надпись на листе, уведомляющую, что за окном двадцать шестое июля тысяча триста тридцать шестого года. У сына день рождения. Семь лет отроду - вполне способен ясно говорить и понимать то, что говоришь ему. Смотрит осознанно, вслед за матерью - частый прихожанин церкви. Кажется, годик-другой и он останется жить там с отцом Федором.        – Владимир. – серьезно обращалась женщина, осторожно заглядывая в узкую комнатку их совместного небольшого дома. – Гости пришли. Так и не выйдешь?        – Выйду. Чутка позже, ступай.        Выходить совершенно не хотелось. Взгляды на жизнь так сильно разнились, что говорить было не о чем, иначе все непременно дошло бы до драки. А женщины нашли общий язык. Дети тем более - в окно можно было выглянуть и следить за тем, как Андрей, взяв под руку Серафима, несётся куда-то прямо.        Сначала кажется, что не интересно. Что можно не наблюдать за тем, как они куда-то зачем-то гоняются. А потом взгляд упирается в лес, куда и несся Андрей. Кажется, на верную смерть.        – Дети, – выкрикнул Владимир, выбегая в самую большую комнату, где и собрались все. Приковал внимание - вдохнул глубже, чтобы продолжить: – В лес бегут. Не выйдут же, Игорь, следи за сыном!        Игорь слова поперек не сказал. Вступаться за Андрея не собирался - ответственно отвесил такой подзатыльник, что сын едва удержался на ногах. Слава богу - поймали ещё до того, как два маленьких ребенка потерялись в глухом лесу на закате.        Годы шли. Андрею и Серафиму было по четырнадцать.        Они могли ходить сами. За ними не следил совершенно никто - они двое взрослых, способных отвечать за себя, которые уже не прячутся за юбки матерей. Которые бьют друг другу синяки на улице и гордо смотрят в глаза. Но Андрей не бил Серафима и Серафим не бил Андрея. Принципиально - с детства ещё повелось, что они друг за друга горой стоят. Что родные. Что братья, что не сделают больно. Поэтому Андрей, в порывах агрессии, лез в драку со старшими. Тем, кому, кажется, невероятно много - кому двадцать, кто одним ударом с ног сносил некрепкого Андрея. За него приходилось вступаться. Огребали оба, чтобы потом, сидя на чьей-то горе досок возле чего-то двора, жевать украденные яблоки.        – Как думаешь, – у Серафима вспыхивали глаза. Перед глазами возвышалась церковь. – Возьмёт Отец Федор к себе?        Переводит взгляд на Андрея. У него явно пропал аппетит, яблоко покоилось на досках рядом.        – Возьмёт. Тебя - возьмёт. – пожал плечами, грустным взглядом окидывая высокие купола и кресты под самым небом. – Нравится кто-нибудь?        Так не хотелось говорить за церковь... Андрей не верил в Бога. Искренне боялся сказать. А ещё больше боялся услышать, что Серафиму кто-то нравится. Детское сердце начинало выть.        – Нравится. – Серафим кивнул. Смотреть на церковь больше не хотелось. Взгляд Андрей опустил. – Ну, ты нравишься.        Говорил совершенно беззаботно. Серафима не интересует ответ. Не интересуют заповеди. Бог простит, Андрей, если так захочет, забудет.        – Я нравлюсь? – подпрыгнул на месте, вглядываясь в серые глаза напротив. Настолько глубокие, спокойные и искренние для столь юного возраста. – И ты мне.        Хмурится. Снова смотрит на церковь. На ее крепкое дерево. Был там - и бывает каждый раз, как ведёт под руку мать с отцом. Потому что они обязаны быть там. Знал наизусть вдоль и поперек как выглядело это строение, каково оно снаружи и изнутри.        И ненавидел его.        – Так любить меня - против законов Бога ведь? – всё-таки оторвал взгляд. Сжал руки в кулаки. Если не будет церкви, не будет Бога. Серафим не будет как очарованный бегать вокруг этой горы дерева.        – Против, – тихо отвечает, переходя на шепот. Оглянулся вокруг. – Но я ведь не специально.        Потянулся - поцеловал в щеку. Андрей целует в губы мимолётно. Так и сидят, глядя на церковь.        Говорить Серафиму про нее ничего не хотелось. Он бредил ею, бредил Богом, бредил Отцом Федором и служению всевышнему. Андрей начинал бредить тем, что Бога нет. Что Серафим возьмётся за веру крепче, что будет у него и жена, и ребенок. Не нужен ему мальчишка со двора.        Под вечер оставили церковь на фоне погибающего заката. Оставили церковь захлебываться этой кровью и вдвоем, за руку - ушли к Серафиму домой. Где можно было сесть в узкой комнате, кажется, где едва помещался один человек, с огромным окном - и говорить. Говорить обо всем подряд, пока мать Серафима не пожелает доброй ночи и не попросит затушить свечи.        – Доброй ночи. – Серафимовы глаза последний раз сверкают в свете из окна и он разворачивается набок.        Андрей отвечает, вроде. Он не запомнил - но Серафим понимает. Знает, что Андрюша витает в облаках. Но не знает почему в этот раз.        Тишина, темнота. На улицах никого нет а вдалеке виднеется та самая церковь, которая должна была украсть Серафима. Та, что в центре города - каменная. Ее не сжечь. Да и Серафиму туда слишком далеко.        Поднимается поздней ночью - так и не смог уснуть. Серафим не просыпается от скрипа половиц. Спит, как убитый. Укрывается, натягивая на себя шерстяное одеяло.        Андрей проходит по узкому коридору дома Сидориных. Главный зал - на столе, аккуратно собранное в мешочек, лежит огниво. Андрей знал, что это, как работает и как пользоваться. Руки дрогнули - но забрал со стола объект ночных кошмаров.        Шаги отдавались скрипом по всему дому. Тихий скрип входной двери - приходится просачиваться в небольшое открывшееся отверстие, прикрывать дверь обратно и бежать к самой церкви. У отца Федора есть дом. Отец Федор не будет здесь ночевать - Андрей никого не убьет.        – Дурак ты, Серафим. – прошипел, падая на траву перед церковью. – И вы дураки.        Перед самой церковью было уложено сено для скота. Только часть ещё не перевезли, не спрятали. Снова поднял взгляд к крестам. Они протыкали насквозь небо.        Никто не узнает - дрожащими руками взмахивает, высекая искру из кресала и чиркала. Тусклый огонек падает на голые колени. Протягивает ближе к сену. Две искры - все вспыхивает, едва Андрей успел отскочить. Аккуратно прячет все. Огонь быстро окутывает все сено, поднимается выше, обнимая горячими языками дерево. Мог бы простоять так, пока не сгорит вся церковь. Но сбежал. Вернулся к Серафиму домой, оставил огниво там, где и взял. Упал обратно на кровать.        Из окна было видно, как огонь быстро охватывает все строение. Как никто не спешит его спасать, потому что бо́льшая часть народу спит. Серафим всё-таки просыпается. Смотрит на Андрея - в глазах которого такой же огонь, как и за окном. Садится на кровати, сонно трёт лицо.        – У тебя колени в земле. – шепчет, не сводя взгляда с куполов, объятых пламенем, Андрей судорожно вытирает колени и руки. Внутри не рухнуло ничего, пусто только. Снаружи дерево рушилось. Грохот - все проснутся. Кто-то успевает выскочить, но спасать уже нечего. – Ты сжёг даже иконы?        – Я поджег сено. – смотрит на Серафима. Четко на него. Пытается понять, ненавидит ли он Андрея. Держала ли его церковь за шею, или он сам, по своей глупости, следовал за Богом?        – Ты поджёг не сено, а церковь. Зачем?        Ради тебя - но вслух сказать не смог. Вместе смотрели, как народ отчаянно заливал водой уже тлеющее дерево, как небо свободно от ножа в своем горле в виде креста.        Лечь спать у Серафима не получилось, пусть глаза и закрывались. А Андрей лег к тому головой на колени. Заснул даже в таком положении, пока Серафим перебирал пряди.        На площади собрали всех ровно в восемь утра. Всех до единого. Отец Федор мрачнее тучи. Вот он - шанс для Серафима. Рассказать, что это сделал Андрей и получить расположение церкви, в особенности Федора. Наместник кричал с трибуны, требуя признания и покаяния. Обещал, что над грешником будет совершен суд, что покаявшегося простит Бог.        Андрей не верил в Бога, но смотрел на Серафима. Он смотрел так же, как и все. Встревоженно. И крепко сжимал руку Андрея, показывая, что он рядом. Что они вместе.        Что черт с той церковью. Пусть горят и полыхают хоть все от чьих угодно рук, лишь бы одно осталось неизменно.        Детей не трогали - дети не умели пользоваться огнивом, что было спорно. Но Андрей с Серафимом не дети. За Андрея с Серафимом были уверены. Серафим был изначально набожным ребенком, Андрей так же не высказывался. А кто-то говорил против и проклинал церковь.        Суд вершился над невинным. У Андрея не сжималось сердце, он был спокоен. А Серафиму больно за того, кто ничего не сделал. А ещё больнее, что Андрей отпускает руку и немного толкает вперёд, будто позволяя рассказать.        Прикусывает язык.        – Это будет на твоей совести.        Смотрит в глаза снова. Ищет в Андрее сожаление. Люди расходятся, среди площади стоят Андрея с Серафимом, обнявшись. Вместо тела парня лет двадцати, с которыми они дрались, который кричал, что Бога нет - мог бы висеть Андрей. Его бы не пожалели. Его бы не пожалел собственный отец и собственная мать. А пожалел Серафим, даже после того, как Андрей сжёг церковь.        – Мне казалось, что церковь тобой управляет. – ели все те же яблоки, глядя на пепелище. – Что одурманила тебя. Не будет церкви - не будет о ней никто думать.        – Дурак. – выдыхает Серафим, от яблока выбрасывая один только хвостик. – Никто меня не дурманил.        – Я понял. Почему ты меня не отдал им? – у Андрея оставалась ещё добрая часть яблока, когда он выкидывал огрызок и лез за забор за новыми.        – Сказал же уже.        Тяжело вздыхает и принимает яблоко из рук Андрея.        Проходит год. Серафиму с Андреем по пятнадцать - ещё до начала осени Андрей остаётся без отца. С матерью вместе в одном доме. Со своей вспыльчивостью.        Женщина терпела как могла каждую выходку, тащила за руку в церковь, чтобы сын жил с ней, чтобы не приняли за сумасшедшего. Он поймет, он придет в себя и поверит в бога - ещё спасибо ей скажет, что уберегла от ненависти местных.        – Ненавижу. – прошипел Андрей, глядя, как на месте прошлой церкви отстраивали новую. Крепче, больше. Серафим отвлекся от созерцания строительства, переводя взгляд на Андрея. Растерянный и спокойный. – Бога нет. А если бы был, не нужны были бы ему ваши шалаши.        Серафим не затыкал Андрея. Слушал все это спокойно, не перебивая. Себе дороже. А Андрей успокоиться, лишний раз его мать не выслушает.        – ...Почему ты вообще меня слушаешь? – придвинулся чуть ближе. Заглянул - может с этого ракурса больше видно. Ветер хлынул - стало заметно холоднее. Осень будет холодной. Кажется, очень холодной. В ответ пожал плечами.        Смерть отца самого Андрея не задевала. Андрея задевало то, что Серафим, пусть и любил, но смотрел совершенно в другую сторону. Разговаривал чаще молитвами с Богом, нежели просто с Андреем.        С каждым днем доходило больше слухов о хвори, что убивала города. Не то, что города - княжества, да и больше чем все, что мог представить Андрей.        Боялся ли? Может. Люди умирали: десятками, тысячами, вымирали городами и не оставалось никого. Такая же учесть ждала и их город. Их окраину.        Их тихие дома на окраине, не перекрикивающие лес.        – Думай вслух. – Серафим обернулся назад - яблоня уже отцвела. – Видно же, что не с пустой головой сидишь.        Андрей серьезно кивнул. Но говорить не мог - ком в горле вставал. А потом всё-таки собрался с силами, глубоко вздыхая:        – Слышал же, смерть идёт? – свёл брови к переносице. Аккуратно опирался спиной на ограждение, лишь бы не повалить. Бревна, на которых сидят не первый год, кажется, срослись. – Как думаешь, коснется нас?        Пришел черед Серафима молчать. Тяжело думать, воротить свои воспоминания в поисках смерти, вспоминать то, что окрестили чумой. Вспоминать все, что когда-то случайно услышал от отца или матери.        – Не сейчас, конечно. Может не завтра, но заглянем смерти в глаза. – ответственно процитировал отца, глядя на Андрея. Андрея, у которого во взгляде все ещё горит церковь, у которого впереди может быть целая жизнь, которую он отдаст, скорее, чему-нибудь полезнее, чем вера в то, чего нет. – Постарайся об этом не думать.        Не думать оказалось очень трудно. Все это крутилось в голове одним водоворотом, проглатывая каждую отступающую от него мысль, снова и снова затягивая в этот мерзкий омут мыслей о том, что Серафимову руку нужно отпустить. И если придется не сейчас, то потом. Когда остынет или своя, или его.        А, может, они остынут в м е с т е ?        Матери не стало весной. В одиноком доме перед лесом стало слишком холодно и пусто, настолько пусто, что дышать не хотелось.        Серафим наведывался каждый день. Каждый день, сидя на твердой и неудобной кровати, вытягивал по слову; подсаживался ближе и целовал совсем по-взрослому, рукой запутываясь в волосы. Андрей бесился - его кто-то научил, кто-то решил, что делить с Андреем его Серафима - хорошая идея. Но не смел сказать ни слова.        – Ходи в церковь, пожалуйста. – прижимал к себе Андрея. Крепко, близко. Точно так же, как и раньше, но совершенно иначе. – Андрей, не наводи подозрений. Ты же знаешь, какая у тебя слава.        – Знаю.        Андрей знал, что кличут его убийцей, что по слухам - он сам придушил родителей во сне, что антихрист, некромант, демон. Что прочь его надо гнать, пока не поздно. И никакая чума не нападет.        Серафим молчит. Андрей не пойдет, даже если его сжечь захотят: он упрямее смерти.        – Черная смерть обосновалась в центре. – переводит тему. Андрея берет крупная дрожь, в следующую секунду унимающаяся. – Я не думал, что это произойдет так быстро.        – Давай уйдем от людей. Они заразные. Они все заразные, Серафим, и в твоей церкви сплошь и рядом больные... – начинал говорить - скорее требовать - нормально, дошел до того, что нервозно тараторил. Серафим обнимал крепче. Как делала в детстве мать.        Они могли быть детьми ещё дольше. Серафим был церковным ребенком, далеко не бедным. Андрей был пусть единственным и не таким богатым - но совсем никто не учил его труду. Даже мать до последнего считала, что Андрюше это не нужно. Что много чего его ждёт кроме свиней, кур и молитв.        Люди дохли, как мухи. С огромной скоростью пустели дома, вместо уличного обычного галдежа - слышен был вой по умершим и стон, переходящий в крик - самих умирающих.        Можно было вечно прятаться в церкви, под куполом, где все хорошо, где наверху есть человеколюбивый Бог, читать ему сутками напролет молитвы и отпевать умерших. Можно глупо закрывать глаза на все, можно заткнуть уши, пока не вломятся с печальной вестью, адресованной Серафиму. Серафиму, который за последний месяц вышел лишь пару раз, а то и один. Но не пошел к людям, ведь есть дела важнее.        Заходить в родной дом страшно. Дверь грубо скрипит, отдавая болью в сердце; половицы гнутся и о чем-то пытаются рассказать.        Родители не откликаются. Никого нет дома - все комнаты пусты. Их тут нет и никогда больше не будет. Уже просто очень поздно - в чьем-то дворе, кому уже явно он не пригодится, горели трупы в отчаянной попытке сжечь болезнь, лишь бы дальше не пошла. Где-то копались ямы, чтобы скидывать тех, кто умрет позже.        Люди выли в унисон, люди ненавидели. Кто сновался по улицам ошалевший, кто осторожно полз под стеной. Серафим в рясе привлекал много внимания. Шарахался от людей, отскакивал как от огня, но те липли к нему - умоляли пощады, лишь бы тот попросил у Бога жизни. Прикосновения обжигали.        Серафим метался из стороны в сторону, лишь бы не заметили - куда теперь? Обратно? Остался ли хоть кто-нибудь, с кем общался? Не видел Андрея, может, уже не один месяц. Он не наведывался в церковь - и близко не подходил, а Серафим за порог ни ногой. Возможно, он сбежал или, не дай Бог, умер.        А может это он сидит на пороге чьего-то дома и смотрит на Серафима, не сводя взгляда.        Он не спешил бежать к Серафиму. Делать в этой суете ему нечего - когда еду утащит, когда у костра погреется. Но в церковь не шел принципиально, даже когда с ума сходил от одиночества.        Привык к жуткой вони улиц, привык что кто-то мог умереть под его домом. Потому что не дошел до своего. Привык, потому что не было другого выхода. Серафим исчез в церкви. А сейчас, собственной персоной - разве что без нимба, через всю улицу почти подплывает по воздуху. Падает рядом на колени и обнимает.        Жмёт в объятиях крепко - не думал, что увидит ещё хоть раз. Обвивая талию Андрея руками, устраиваясь меж его ног.        – Живёхонький...        В ответ обнимает за шею, утыкаясь носом в макушку. Серафим ещё не провонялся смертью до последней нитки. Он будто стыдливо от нее прятался в темноте свечей, изо дня в день повторяя одни и те же слова.        – А какой должен быть? – ослабляет руки. Но Серафимка отпускать не хочет совсем. – Помнишь ведь, как ко мне относятся. Не подходят. Потому и живой.        – Я помню.        Андрей некоторое время молчит. Руками зарывается во вьющиеся волосы, целует в макушку, прижимает к себе.        – Давай уйдем. Вдвоем. На болотах чумы нет. – окидывает взглядом округу. Мало сил у людей - ни еды, ни здоровья... Ничего нет. Потому и еле волочат ноги в попытке в последний раз кого увидеть. А, может, понадеялись, что если уйти из города - не умрут они.        Но падают замертво, едва ли выйдя из дома.        – Не могу пока. – отрицательно мотнул головой. – Покуда есть живые люди, я не уйду. Иди, я потом за тобой.        Андрей был уверен, что Серафим придет. Что не врёт он. Только почему-то нет у него слепой веры во Всевышнего, нет веры в то, что окунувшись в мочу или вылив литр крови - человек выздоровеет. Что если попросить Бога, то злая чума уйдет. Он н е в е р и т.        – Все умрут?        Ответа не следует. Серафим оборачивается на женский крик. Зовут Серафима по имени - тогда всё-таки отклеивается от Андрея.        Женщина стоит в дверях, зовёт, глаза ее полны боли и страха, руки трясутся. Выбегает - Серафим делает пару шагов на встречу. А потом отскакивает как от огня - она тянет свои прогнившие руки, красуется запекшаяся под носом кровь. Трогать её было страшно, но женщина что-то продолжала кричать про детей. Как в кошмарном сне Серафим пятился назад, пока заболевшая, не отступая, о чем-то неустанно молила. Упёрся в кого-то или что-то спиной.        Голова начинала кружиться. Человек позади обобрал чей-то свежий труп, кутался в рубаху и запах имел не самый приятный. Андрей подскочил с места.        К Серафиму люди липли как мухи. Серафимушка, помоги; Серафимушка, отмоли детей моих; Серафимушка, ты ведь церковный, дай еды. Вы же богатые, у вас все есть. Детям хоть дай, Серафимушка!        Взгляд Серафима метается между людей. Некоторые явно больны - им вот-вот умирать, но они не хотят этого признавать. Они просят попросить за них прошения и просят лекаря.        Андрей вскакивает на пару крупных ящиков, некогда имевших назначение лавки. Никого это не привлекло.        – Оставьте Серафима в покое. – выкрикнул первое, что в голову пришло. – Заразные, – процедил сквозь зубы, окидывая взглядом людей, окружающих Серафима будто намеренной попыткой убить. – Сдохните сами, не тащите за собой его!        Андрею кричали в ответ. Кто-то на крик сбежался. Кто не мог уже дойти до церкви, кто догорал свои последние часы, падал на колени. Местный вой загорался с новой силой.        – Отлепитесь от грешника. – смотрел Серафиму в глаза. Не отрывался. Серафим отрицательно качнул головой, мол, не смей.        – Сам грешник! Некромант! – заверещала женщина, вступаясь за Серафима. Андрей многозначительно кивнул в ответ на реплику. В людях разгорался не страх, разгоралась ненависть.        – Сын ведьмы! – кричал мужчина. Кивком головы Андрей молил Серафима уйти. Потому что боялся, что заразят и его. – Мать свою убил!        – И мать убил, и Серафима обесчестил! – подливал масла в огонь. Такое спасение Серафиму ну очень не нравилось. А людям нравилось ещё меньше. Стекались остатки населения из домов. Окружали. Ненавидели.        Последнее, что смог сказать, пока не кинулись одичавшим стадом - едкое "Бога нет", чтобы точно не вернуться. Сожгли бы вместе с трупами и дело с концами - а в лес за Андреем никто не побежал. Решили, утонет в болотах. Идти через них было себе дороже. Ноги вязли в тине и грязи, дышать нечем, идти далеко. А за этим "далеко" и небольшим прудом, среди леса, пряталась старая, Богом забытая деревня. Церкви в ней не осталось. Прятались там рыжие, веснушчатые и все, кто обвинялся когда-либо в колдовстве за просто так.        Там же остался Андрей - потому что приняли, как родного и не заразного. Правда, работать заставили, поймав на воровстве, но то лучше, чем умереть от рук сумасшедших.        Серафим будто прятался ото всех. Не прикасался к людям - этим занимались остальные церковные - остальные два человека, оставшихся в живых.        Улицы пустые. Подходи, бери что хочешь у гниющих трупов, забирай остатки их денег, их вещи, еду, если таковая ещё была. Крик леса заглушал стон города. Где-то за его глубиной кто-то остался, а в этом городе больше никого нет. Не за кого молиться. Некого прощать, некому отпускать их грехи.        Оставаться было сложно и физически, и морально. Зловоние в городе стояло ужасное - больше некому было закапывать чужие остатки. Бог им не помог. Серафим смотрел на церковь. Церковь, в которой жил последнее время, в которой пропустил смерть родителей и их сомнительные "похороны", церковь, в которой погибли те, кто в Бога верил.        Серафим тоже верил. Всем сердцем. Умолял, чтобы все было хорошо. А сверху никто не ответил. Никто не помиловал и Андрей оказался прав. Бога нет. Если бы он был, он бы не унес жизни тех, кто ни в чем не виноват. Кто не грешил. Наверху нет сострадания, наверху нет милосердия, наверху никого нет. С ухода Андрея прошло меньше месяца и никого не осталось. Может, Андрея тоже не осталось.        За него Серафим не молился. Больше молиться Серафим не будет - высекает искру, от которой через десяток минут вся церковь охвачена огнем. На груди больше не висит крест - он так же, как и ряса, сгорит в этой церкви.        – Аминь.        Вещей почти нет. Приходится забрать пару отцовских рубах, с большим трудом зайдя в спальню родителей. Забрать пару книг с полки. Уходя - оглядываться приходиться постоянно. В слепой вере и надежде, что кто-то остался. Потому что страшно думать о том, что так быстро какая-то дрянь проглотила город заживо. Что последний божий слуга догорел от чумы на твоих глазах, на твоих руках ещё вчера.        А сегодня ты уже по колено в болоте, уставший и погасший.        Андрей вел сюда ещё давно. Знал что там, далеко, где нет городского воя, прячутся люди. За этим мальчишкой не следили - потому знал он все окрестности.        Дойти получилось только к вечеру следующего дня. В болоте не было останков даже животных - изредка вороны подавали признаки жизни, всколыхивая тонкие ветки. Кричали. Серафиму с ними заорать хотелось.        Пруд обойти труда не составило. Не хотелось никого видеть - где-то среди всех людей прятался Андрей. Может, уже не ждал. Может, уже нашел себе кого.        Обещает себе, что примет любой исход - даже если он не дошел.        А потом натыкается в той же деревне на Андрея с топором в руках, отчаянно пытающегося рубить дрова. Вроде даже не халтурит - правда пытается, заносит над головой топор. Мимо. Ещё раз заносит, сосредоточенно смотрит на бревно и всё-таки вонзает толстое лезвие в дерево. Наполовину. Взгляд поднимает - утыкается в Серафима.        Стоят, смотрят друг на друга, улыбаются по-идиотски. Чтобы подбежать к возлюбленному - приходится перепрыгивать через забор, едва не сносить с дороги местную "ведьму" и только тогда прижиматься к Серафиму, повисая у него на шее.        Если пришел, значит ситуация совсем неутешительная. Оно слышно - люди оборачиваются. От Серафима несёт смертью хуже, чем от Андрея когда-то.        – Никого не осталось? – спрашивает абсолютно спокойно. Сомневался в реальности этого мира, потому и чужие смерти воспринимались как-то... Очень странно. Будто все вокруг дети, играющие в одну игру, а кого-то за ухо забирают родители.        – Вообще. – обнимал Андрея крепче.        – Ты был уверен, что придёшь. Что никого не останется. Почему? – вопросов у окружающих было неприлично много. Но пока пусть стоят приклеенные друг к другу. – Не помог вам бог?        – Нет его. – тише отвечает Серафим, будто боясь, что его услышат. – Либо мы не тому молились.        Кожей чувствует - Андрей улыбается. Наверное, он счастлив. Что Серафим здесь, что все в порядке; что тихая и размеренная жизнь продолжается, пусть где-то там и редеет мир.        Любезно отправляет смыть с себя пепел и трупную вонь. Пепел на Серафиме красиво лежал. Так же, как и на Андрее пару лет назад. Таким же рваным слоем, но намного сложнее выстирывается.        «Здоров, как бык» – ответственно заявила милая девушка с яркими веснушками, улыбаясь Серафиму. Ради приличия Серафим улыбнулся в ответ.        Кажется, что все так же, как раньше. Где-то гул леса отдается звоном в ушах, где-то ветром к земле клонит деревья. Поверхность воды идёт шероховатостями.        Все так же, как всегда, так же, как и раньше - но совершенно не так. Рука на груди не находит креста. А взгляд в небе не находит бога. Все правильно.        – Научи читать. – заявляет с порогу, разглядывая книгу. Боголюбную, конечно - у Серафима дома других не было и быть не могло.        – Как я тебя научу? – сел рядом. Андрей разглядывал каждую палочку и закорлючку, цепляясь взглядом. – Мы на одной кровати?..        Андрей сосредоточенно перелистывает страницу. Будто и впрямь читает. Отрицательно качнул головой, мямля, что для Серафима отведено место в другой комнате.        – Тебе не будет интересно. – забирает из рук Андрея книгу, спокойно закрывая и откладывая подальше. – Этим теперь только огонь поить.        Взгляд самого Андрея зацепился за крест на твердой, деревянной обложке. За две несчастные рубашки, спешно схваченные из шкафа. За то, что не висел на груди Серафима больше крест. Непонятное злорадство растягивало губы в улыбке от уха до уха.        Для Серафима это все ещё была деревня ведьм, потому и живая. А Андрей - одним из них.        Андрей не докапывался с вопросами. Серафима разлука с верой травмировала до того, что обложка с книги была сорвана и сожжена следующим утром, дабы глаза не мозолила. А сами книги должны были храниться до зимы, дабы хоть как-то пригодились, людей грели.        Размеренно жизнь течет по мечтам обоих. Для Серафима конец настает тогда, когда с утра из-за ломоты в теле едва поднялся с кровати. Андрею ничего не сказал. Окатил себя ледяной водой - да не помогло. Сам для себя был раскалённым докрасна углем.        Через день стало хуже. Казалось, сгорит заживо - взорвется огнем, и никто не заметит. Снимал с себя рубашку, дабы снова окунуться, прийти в себя.        Побледнел - в отражении водной глади был не Серафим, а измученный черт, с темными пятнами под краснющими глазами, алой, припухшей шеей. А с правой стороны, где-то в подмышечной впадине, красовалась болючая шишка.        Серафим видел такие на шее чумных. Все до единого умерли. Мог бы сказать, что бог покарал за грех, да только не один Серафим по миру заразился.        Смотрел на себя долго, натягивая обратно рубашку. Никто не видел. Но и молчать плохо. Раз все поголовно колдуньи - пусть спасают! У них ни единой могилы для чумного. Не хочется быть первым. Ноги не держат. Страшно - почти ползет в сторону Андреевого дома, бесцеремонно вламывается. Запирает за собой дверь.        Красивый он - сидит, в попытках разобрать то, что написано в книге. Серафим пытался объяснить, да плохо, видимо, получилось. Глаз от бумаги Андрей не отрывал. Попросил только не мешать, да перелистнул страницу.        Пара неуверенных шагов с опорой на стену - ноги косились. Забрал из рук Андрея книгу, скидывая на пол, увалил на кровать, заглядывая в глаза.        Впился в губы, кусая, целуя, прижимаясь. Андрюша отвечает - языком к языку; любит до ужаса и Серафима, и целоваться. Прижимает к себе - почти обжигается о горячую кожу.        Некоторого времени стоит осмысление. Бьётся свое сердце или нет - Андрей не знает, пихает от себя Серафима дальше, вскакивая с кровати.        Смотрит, как опирается на стену. Красное лицо, красные глаза, яркие черные тени под глазами.        – Рубаху снимай. – не просит - приказывает. Хмурится, почти в угол забиваясь. Серафим облокачивается спиной. Томит, стягивает через верх тонкую белую ткань. – Дура-а-ак..        Ничего не говорит больше. Хоронит Серафима мысленно, себя хоронит с ним в одну глубокую могилу.        – Вылечи меня. – настоятельно требует, отрывая спину от стены. Делает шаг. Голова кружится, движения отдаются болью, будто на каждый шаг метают камни в голову. – Ты же некромант, Андрей..        Даже опровергнуть не получается. Заставляет усесться на свою кровать и выскакивает из дома. Андрей не некромант и никакое отношение к колдовству не имел. А Лада, стоявшая во главе потерянной деревни, по слухам и мертвых оживляла. Искать ее пришлось недолго - столкнулся на подходе к ее дому и, хватаясь за руки женщины, пытался отдышаться и объяснить, в чем дело.        Добротой и магией от нее не повеяло. Причиной того, что люди оставались в живых, как раскрыла Лада секрет, была не магия. Девушки ведьмами не были, их мужья не колдовали и не покрывали их. Одурманенная фантазия церковь жгла всех неугодных; любой завистливый взгляд был сродню грому поленьев под ногами. Перешептывания - как искра к сухому сену.        Серафима рвало кровью два дня. К нему никто не наведывался, никто ничем помочь не мог. Метался по кровати, выл просьбы о помощи, но приходить помощи было неоткуда. Как и говорил - отрекся от бога, не позвал его даже тогда, когда чувствовал, что закрывает глаза в последний раз. На третий день он не проснулся, но стало плохо Андрею. На обратной стороне Серафимовой книги была выцарапана надпись. Прочитать ее Андрей не смог, но был уверен, что она для него.        В отличие от Серафима, Андрей сразу признался, что чувствует себя отвратительно. Не ждал, пока будет лихорадит и пока вывернет наружу алое нутро. Попросил лучше голову с плеч снасти, чем мучаться. Но марать руки и совесть не хотел никто.        Их тела некрасиво скинули в глубокую яму.        Это было не самое лучшее время чтобы знать друг друга.