Любовь и мир

Сквозь сон Эрен чувствует ладони Микасы на своей груди. Она гладит его голую кожу, иногда сжимает кулачки. Эрен слышит ее тихие не то вздохи, не то всхлипы. — Что случилось? — шепчет он, притягивая ее ближе к себе, баюкая, как ребёнка. — Все ещё не верю, что это правда. Что ты здесь, со мной, — отвечает Микаса, прижимаясь щекой к его плечу. — Я больше никуда не уйду, обещаю. *** Эрен стоит перед зеркалом, собирая волосы в хвост, и критично оглядывает получившаяся прическу. — Может, подстричься? — задумчиво спрашивает он у стоящей рядом и чистящей зубы Микасы. — Не надо. Тебе идёт, — чуть смутившись, отвечает она. С тех пор волосы он не трогает. И ей не даёт стричься. *** Когда Микаса суетится уже больше часа, бегает по домику попеременно то с тряпками, то с метлой, то с шваброй, ничего при этом не объясняя, Эрен ловит ее за руку, чуть не уронив к себе на колени (не то что бы он этого совсем не хотел). — Все в порядке? — спрашивает он. — Да, — запыхавшись, отвечает Микаса. — Просто Армин сегодня придёт. Эрен замирает, глядя на неё своими большими, испуганными, колдовскими зелёными глазами, едва не изгоняя из ее головы мысль об уборке. — Я, — Эрен замолкает, опуская глаза, — Я не уверен, что нам стоит так скоро увидеться. Выпутавшись из его рук, которыми он уже успел ее обнять и все же усадить к себе на колени, Микаса с силой бьет его кулачком в плечо. — Ай! — возмущается Эрен, потирая ушибленное место. — Он, вообще-то, твой лучший друг, — укоризненно качает головой Микаса. — Думаешь, он хочет меня видеть? Микаса смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом. — Ещё одну стрелу хочешь? Эрен сглатывает и со всем соглашается. В тот день, после слез, ругани, объятий и долгих историй, запитых литрами чая, они так и засыпают на диване, обнявшись, втроём. *** Жан любит приезжать к ней без предупреждения. Особенно в последние несколько месяцев. Кирштейн замечает творящиеся в ней перемены и, хотя она и отказала ему, они ему нравятся: Микаса все чаще улыбается, волосы доросли почти до середины спины, чёрные, блестящие, они так красиво струятся на солнце. А ещё у неё дома всегда полно еды, как будто она живет не одна, а ещё с семью гномами. Вот и сейчас он, закончив службу, решает ее навестить. Покупает огромный букет цветов, хоть и мучается с ним всю дорогу до ее дома. Увидев у грядки с мятой и розмарином Эрена, Кирштейн сначала хватается за голову и думает, что последние несколько бокалов на благотворительном приёме были явно лишними. А потом бросается на него с кулаками, одним ударом отправляя его на землю. — Йегер! Ах ты, мудак! Да я тебе за неё!… Услышав крики из открытого окна кухни, из дома выбегает Микаса, обнимает сзади Жана за плечи и крепко держит его руки. — Не надо, Жан. Я уже. Кирштейн косится на его разбитый, все ещё не заживший нос, успокаивается и заливается смехом. Эрен, к удивлению Микасы, присоединяется к нему. Они валятся на траву, утягивая за собой и ее. — Чертов смертник, — смахивая слёзы, отсмеявшись, говорит Кирштейн, прижимая к себе обоих, — Ухитрился переиграть меня даже после смерти. Дома его поят чаем с мятой, кормят домашним печеньем и рассказывают, как Микаса нашла Эрена и подстрелила. Когда Йегер практически с гордостью показывает ему шрам на плече, оставшийся от стрелы, Жан снова заливается громогласным хохотом: — Микаса, ну что ж ты так, — чуть не задыхается Кирштейн, — Надо было ему в задницу целиться. Когда Жан, накормленный и напоённый, наконец, уходит, Эрен бросает сердитый взгляд на Микасу: — И что это было? — Ревнуешь? — невозмутимо спрашивает Микаса. *** Ужин проходит на славу. Микаса была права — оленина действительно хорошо идёт с вареньем. Покончив с чаем, перемыв всю посуду, устало потирая лоб, Ханджи разворачивается и опирается поясницей о раковину. Леви читает газету, сидя в кресле, отросшие волосы прикрывают один глаз, брови поочерёдно то хмурятся, то изгибаются в изумлении, пока глаза бегают по строчкам — очередная попытка напасть на Парадиз окончилась, не успев начаться. — Вот идиоты, — говорит Леви себе под нос, перелистывая шуршащие страницы. Желтоватый свет лампы в полутемной комнате бегает по его лицу, подчеркивая острый подбородок, обводя побелевшие шрамы. Она наблюдает за ним, чуть наклонив голову на бок. А потом срывается с места и, в два прыжка оказавшись рядом, уже тянется схватить его и как всегда унести в спальню с понятной целью, как Аккерман, сверкнув глазами, ныряет ей под руку, ударяет по ноге и ловит ойкнувшую Ханджи. — Черт, а я и забыла, что ты уже восстановился, коротышка, — смеётся Ханджи. Она сучит ногами и заливисто смеётся, пока он несет ее по коридору. Смеётся, когда сбрасывает с плеча и валит на кровать, как мешок картошки. Когда Леви седлает ее бёдра и нависает сверху своим уже совсем не тщедушным тельцем, опираясь руками на матрас по обе стороны от ее лица, Ханджи замолкает, шумно выдыхая. — Доигралась, очкастая? — шепчет он ей в шею и прикусывает мочку уха. Ханджи смотрит на него, моргает часто-часто, в голове мутнеет, а перед глазами пляшут цветные мушки — она забыла, как дышать, на целую минуту. Он подцепляет ее очки за дужку и аккуратно снимает. Аккуратно кладёт их на тумбочку. Не отводя от неё взгляд, неторопливо расстёгивает пуговицы на своей рубашке, стягивает ее с плеч и тоже складывает. Ханджи закатывает глаза. — Боже, ты ещё на вешалку повесь. — Цыц. Леви целует ее, сжимая грудь через рубашку, и принимается за пуговицы, с трудом сдерживая желание вырвать их нахрен с мясом, пока Ханджи стягивает с него штаны. Рыча, он хватает руки, уже сжимающие его член, и заводит их ей за голову, связывает своим шейным платком. — А я уже испугалась, что его ты забыл сложить, — язвит Ханджи, но задыхается, когда он прикусывает сосок, спускаясь поцелуями к пупку. — Где шарик, который привёз Армин? — хрипло спрашивает Леви. — Уже устал от моей болтовни? — Ханджи кивает на тумбочку. Ох уж эта тумбочка. Выдвинув ящик, он достаёт шарик и мучительно медленно прокатывает его снизу доверху по ее телу, держа за ремешок. Холодный металл обжигает обнаженную кожу. Ханджи выгибается навстречу, когда шарик невесомо касается ее губ, и покорно открывает рот. Леви застегивает крошечную пряжку у неё на затылке и, нехорошо ухмыльнувшись, целует через шарик. Спускается губами ниже, к шее, к ключицам, опускается между ее ног. Ханджи шумно, рвано дышит, когда он кладёт себе на плечи ее лодыжки. Ханджи сжимает в кулаке подушку, когда он сначала кусает, и тут же целует ее бедро. Ханджи глухо стонет сквозь кляп, когда язык нежно и влажно касается клитора. Когда даже пальцы ног сводит от болезненного удовольствия, Леви отрывается от неё и, не давая опомниться, входит сразу вовсю длину, быстро доводя и себя и ее до разрядки. — Ещё раз назовёшь меня коротышкой, повторять не буду, — угрожает он, вынимая шарик у неё изо рта. Ханджи дышит часто-часто, прикрыв глаза. — Да, капитан. *** Покончив со всеми делами, решив все вопросы после очередного нападения на Парадиз, Армин, наконец, оказывается дома в объятиях Энни. Они хрустят печеньем, испечённым Микасой, когда Арлерт задаёт давно мучивший его вопрос относительно предмета, который ему уже второй раз приходится привозить с материка: — Так зачем им эта штука понадобилась, как думаешь? Они хоть знают, зачем она? Сколько ни крутил, так и не понял. Энни едва не задыхается из-за крошек, попавших не в то горло. — О, родной, думаю, прекрасно знают. Я тебе тоже как-нибудь покажу. *** Леви что-то смутно подозревает, когда Ханджи с горящими глазами предлагает ему чай, едва они оказываются дома. Неужели титаны снова появились, думает он, прежде чем потерять сознание всего после пары глотков. Прийти в себя оказывается на удивление сложно. Голова раскалывается как после пары бутылок вина, хотя он, в отличие от всех остальных, ухитрился не пить на собственной свадьбе, потяжелевшие веки все никак не хотят отлепляться друг от друга. Леви морщится и стонет, пытаясь скинуть с себя оцепенение. — Очнулся наконец? — слышит он необычно низкий, чуть хрипловатый голос своей теперь уже жены и резко распахивает глаза. Она сидит на стуле перед кроватью, закинув ногу на ногу, и лениво крутит бокал с вином, рубинами мерцающим в свете единственной свечи. На ней та самая форма Разведкорпуса, чёрная, обтягивающая. Леви обводит взглядом ремни, перетягивающие верх груди, обвивающие ноги словно змеи, и незаметно сглатывает — ещё тогда ему хотелось содрать ее с неё зубами и выебать на любой горизонтальной поверхности, да вот времени все не было. Он только сейчас замечает, что не может пошевелиться, — руки и ноги крепко привязаны к ножкам кровати такими же ремнями. Блядь. — Ну и что ты тут устроила, очкастая? — интересуется Леви. Зое — Аккерман — ставит бокал на стол и неспешно подходит к нему, глядя на него сверху вниз. У Леви мурашки бегут по телу от ее улыбки — уголками губ, краешком глаза, без привычного лихорадочного блеска и так иногда раздражающей его суеты. Он снова сглатывает — она двигается медленно, изящно, как кошка, готовящаяся впиться клыками в ничего не подозревающую жертву. Как не двигалась, наверно, никогда на его памяти. И на этот раз жертвой оказался он сам. — Не волнуйся, постельное белье чистое, — Ханджи ухмыляется, доставая что-то из кармана. Это оказывается его шейный платок, и Леви готов взорваться, — И он тоже. Она перекидывает через него ногу, длинную, тонкую, невыносимо прекрасную в этой сраной чёрной форме, и садится верхом, и Леви изо всех сил дёргает руками, но освободиться от ремней ему так и не удаётся, Ханджи постаралась на славу. — Убью, очкастая, — шипит Леви, зачарованно наблюдая, как она накручивает на ладони концы его шлейного платка, сложённого в тонкую полоску ткани. Как раз достаточную, чтобы заткнуть ему рот. — Да ладно тебе, — шепчет Ханджи ему на ухо, завязав узел у него на затылке, — Я просто соскучилась по временам, когда ты был подо мной. Леви ещё держится, когда она целует его в шею, касается кожи мягкими губами и горячим языком. Держится, когда проводит руками по голой груди, задевая короткими ногтями соски. Леви сдаётся и откидывается на подушку, прикрывая до этого гневно стреляющиеся в неё глаза, обещающие все возможные наказания, когда Ханджи проводит языком по члену, не отрывая от него взгляд. Он стонет, матерится сквозь кляп, когда ее губы касаются головки, его бросает ей навстречу, когда она полностью берет его в рот, горячий и влажный. Леви рычит, стоит ей оторваться от члена — он уже почти кончил. — Не так быстро, любовь моя. Ханджи снова садится на него, расстёгивает пряжки ремней одну за другой, а Леви наблюдает, как полоски кожи с лёгким щелчком отлетают от ее тела, уже представляя, как они благодаря ему снова перетянут ее грудь, на этот раз полностью обнаженную. — То, что ты сейчас представляешь, будет в следующий раз, — обещает Ханджи, угадав его желание по хищной ухмылке, и снимает с себя водолазку, а затем и штаны, а у Леви перехватывает дыхание, когда он осознаёт, какая она на самом деле красивая. Она целует его шею, кусает ключицы, дразнит языком соски и трется о него своими, пока Леви снова дёргает ремни, желая сейчас только прикоснуться к ней, провести руками по талии, сжать грудь и вколачивать в кровать до тех пор, пока у обоих искры не полетят перед глазами. Когда Ханджи насаживается на него, он окончательно сдаётся и отдаётся ощущениям, качает бедрами ей навстречу, стараясь подстроится под ее ритм. Она дышит чаще и чаще, запрокинув голову назад, и когда оргазм накрывает, падает на него — ослабевшие руки уже не держат. Подцепив край платка, вытаскивает его у него из рта и целует. — Что ты там говорила про следующий раз? — спрашивает Леви, когда она лежит у него на груди, освободив руки и ноги. А потом нависает сверху и подтягивает к себе ремни.