Синие сумерки

      Шумно. Слишком шумно - особенно после тишины полузаброшенного поместья. Михель чуть нахмурился и сильнее прижался к колонне. Слишком шумно и ярко - именно такими описывала балы матушка в далеком детстве. Тогда он наивно мечтал о чем-то подобном и не слишком любил холодные, строгие приемы, какие всегда проводили Тенебрисы.       Теперь даже они казались излишне многолюдными.       Михель задумчиво перевел взгляд на бокал с вином в руке. Хрусталь еле слышно позвякивал, при медленном покачивании чуть ударяясь о фамильное кольцо, и холодил руки даже сквозь черные перчатки. Михель задумчиво сделал глоток и едва подавил судорожное желание закашляться - вино жутко горчило, хоть и приобретало в приятном полумраке красивые темные оттенки.       Безумно хотелось обратно в поместье, в почти родные чужие и холодные стены. Хотелось обратно в дурман магии и битого прошлого, дарящих иллюзии оживших воспоминаний. Эти воспоминания горчили ничуть не хуже вина, но были слишком необходимо-бесценны, чтобы в очередной раз не уступить глупому и вгрызающемуся в кости желанию.       В омуте боли и миражей прошлого было парадоксально легче.       - Полагаю, герцог, сегодня мы можем поздравить не только Ее Высочество Беатрис с шестнадцатилетием, но и Вас - с дебютом? - маркиз Бьернелл был слишком мил, а потому Михель не мог ему поверить. Так не может говорить человек, видевший его другим. Глаза резали слишком рыжие волосы, хотя прежде Михель помнил их скорее каштановыми, а голос дарил мерзкий фантомный зуд. Хрусталь начал звенеть чаще. И все эти звуки выбивали из того хрупкого, почти фарфорового, спокойствия, которое Михель смог обрести.       - Ну что Вы, маркиз, - Михель сдержанно улыбнулся. В голове набатом били колокола, но Михель лишь продолжал спокойно смотреть на подошедшего к нему человека, - Я уже выходил в свет и даже давал несколько приемов. К сожалению, известные Вам события слишком сильно подкосили мое здоровье, - залитые кровью лица вновь встали перед глазами. Мелькнула на мгновение золотисто-рыжая прядь. Улыбка стала какой-то слишком ломкой - Михель прекрасно чувствовал это. И маркиз видел.       Внутри разливалась боль напополам со страхом - глухая и въевшаяся глубоко в кости. Привычная. Почти родная.       - Ах, да, я помню. В то время Вы были... - маркиз замялся на мгновение, глотая единственное верное слово. Монстром - как будто Михель этого не знал, - Весьма незаменимы, - очередная полуправда, почти делающая его героем. Создающая впечатление, что Михель когда-то был незаменим именно маркизу. Улыбка Михеля стала слишком кривой, чтобы это могло остаться незамеченным. Но разве монстру не должно быть все равно?       Михель безнадежно пропустил момент, когда маркиз все же сжалился и отошел - но плевать. Ему, как герцогу Тенебрису, вообще многое можно - тем более, если это кто-то вроде маркиза, слишком мелкая сошка теперь, чтобы обращать внимание. Отец бы, несомненно, не одобрил, но в Бездну. Его нет, а самому Михелю уже давно безразлично общественное мнение о нем. То, которое уже есть, все равно будет сильнее.       Михель оперся на колонну, мелко дрожа всем телом. Спину приятно обожгло пробирающим насквозь мраморным морозом. Перед глазами плавали черные пятна, а гул в ушах все продолжал нарастать. Михель дернулся, в последний момент останавливаясь, чтобы не сжаться прямо на полу, прижимая руки к груди. Становилось хуже. Легкие судорожно сжимались, в груди жегся холод. Тоже - знакомый. Обычно в такие моменты Михель запирался в своей комнате, заворачивался в одеяло и просил теплое молоко. Оно, в отличие от чая или кофе, не так мучительно драло горло. И никого не подпускал к себе - герцог Тенебрис в обществе был монстром. Изначально был, всегда - Михель только укрепил это мнение. А потому им совершенно не нужно видеть, как второй после императора человек сжимается в комок и скулит от боли.       Приступ прошел раньше, чем полагал Михель, оставляя после себя ноющую боль, слабость и мерзкий кроваво-металлический привкус во рту. Привычный. По ушам резанула тишина, не знакомая, но известная. Третий танец принцессы - с одним из дворян, приближенных к императору - им лично или происхождением. В этот раз - с Михелем.       Выпрямиться было не слишком сложно - даже если чуть сильнее дрожат руки. Походка мягкая, плавная и чуть вкрадчивая - идеально прячет отчаянно подкашивающиеся ноги, Михель упорно и долго тренировался в зеркальной комнате в поместье. Непоказыватьслабость давно вбито в голову еще отцом, а после только укрепилось. Глаза резал яркий, слишком яркий, свет, но даже сощуриться нельзя. Михель бегло осмотрел залу, ища принцессу. Ее Высочество Беатрис стояла окруженная группкой юных дворянок - хотя ей там не нравилось. Михель криво улыбнулся - слишком знакома была эта безотчетная тревога, появляющаяся в окружении людей, слишком много сил было положено хотя бы на то, чтобы скрыть. С тяжелым вздохом вновь надевая маску идеального безукоризненного аристократа, Михель подошел к принцессе, пытаясь унять дрожь в руках - хотя та наверняка поняла бы, едва ли она забыла события пятилетней давности, она сама в них была замешана. И помнит, непременно помнит.       Такое не забывается даже с течением времени.       Пусть даже ни один из них не имеет права на слабость.       - Ваше Высочество, - легкий полупоклон, хоть и со всей должной учтивостью. Положение позволяет не склоняться окончательно, он сам почти равен ей по положению. А так - не до конца, не сводя взгляда с ее лица - удобней, - Позвольте пригласить Вас, - горло сдавило от приторного запаха духов - несомненно сирень. Возможно, он был бы даже приятен, но сейчас только добавлял слабости, боли и осколков под ребра.       В глазах потемнело. К счастью, память не подводила - сколько бы ни болело, Михель помнил все. В том числе и то, как только что стояли молодые девушки, и необходимые па уже давно устаревшего, традиционного и излишне вычурного танца, и правила осанки, легкого полунаклона головы, полуулыбки и полувзгляда из-под полуопущенных ресниц. Лерия вообще не терпела ярких однозначных цветов - ни в чем. Разве что лишь черный остался нетронут, хоть и в него нередко вмешивали чужеродные ему оттенки.       На мгновение по краешку памяти промелькнули белоснежные волосы и голубые глаза - дья Вьест. Разумеется. Свобода с привкусом смерти - резкой, холодной, ломающей кости и разрывающей плоть крыльями. Присоединенный чуть больше двадцати лет назад Вьест.       Принцесса и Лерия все еще продолжали топить в своей смерти - массовой, болотно-вязкой, кроваво-теплой. Вырывающей сердца и глаза, заливающей мостовые и залы криками и телами.       Смерть с привкусом обреченности, вырезанная на костях.       Медленная и удушающая.       Улыбка стала слишком разбито-вкрадчивой - осколки отца, нелепо и криво вставленные на лицо сына, неуместные там, отвратительно сочетающиеся с битой синевой глаз. Впрочем, ее всегда можно скрыть за волосами, склонив голову чуть ниже предписанного.       Отец бы, разумеется, тоже не одобрил. Уродливая покорность - неуместная первому герцогу, неправильная, чуждая. Слабая.       Но слишком ломается все внутри, чтобы держаться почти надменно - как отец.       Ответный взгляд Беатрис был слишком насторожен - слишком, чтобы это осталось неузнанным незаметным, - ей не хватило даже этих пары мгновений возвращение почти милой улыбки на лицо. Ладонь дрожала не меньше, чем его собственная, но это не его дело.       Они вышли в центр зала, склоняясь в медленном церемониальном полупоклоне.       Сжимало горло слишком сильно - слишком больно, слишком остро, слишком жарко, всего слишком. Михель через силу поднял уголки губ, все еще ломко и криво. Трещины ныли сильнее, подстегиваемые смутными и полузабытыми воспоминаниями и чувствами. Быстрый взгляд в глаза напротив - в них горела гремучая смесь гордости, страха, отчаянности и чего-то еще. Может, жестокости. Как будто она так уж странна и неоправданна. Как будто в Лерии не позволено все.       Говорить было не о чем, совершенно и бессмысленно. И не хотелось - слишком сильно сбилось дыхание. Просто традиция, просто церемония. Глупая, изжившая себя и мучительная - внутри трещины расползались все сильнее и подгибались ноги. Хотя этого наверняка не видно, Михель учился танцевать и не морщиться, вспарывая ножами кожу на лопатках. Подобное уже не страшно. Больно - но невидимо и неузнаваемо. Ни для кого.       Интереса не было и у принцессы, слишком пристально смотрящей на шейную брошь или настороженно обводящей глазами зал. Что угодно, лишь бы не смотреть в лицо Михелю, лишь бы не говорить с ним, не знать, что это он. Потому что принцесса помнила - и боялась, Михель чувствовал дрожь ладони и тела под руками. Но винить не мог. Как и за промелькивающую в глазах выжигающую все ненависть.       Ему не было дела ни до аристократов, окруживших их, ни до императора, ни до самой принцессы - как бы ни пушились светло-каштановые волосы, украшенные изумрудными заколками - в цвет глаз, пусть императорскими камнями и считаются рубины.       Когда-то были бриллианты.       Но теперь это ведь для горных дья Вьест.       После объединения цена на них стала почти смешной. После восстания - почти горькой.       И все же слишком сильно кровоточат внутренности от одного вида тронного зала - и живущих в нем воспоминаний. От рубиновых фигур и рубиновых вставок в колоннах. Слишком - почти до боли - горяча рука Ее Высочества даже через двое перчаток. Слишком горят все расползшиеся по бледной коже трещины - слишком, чтобы было дело до окружающей его жизни. Слишком далекой от него и слишком неумесной. Ч-у-ж-о-й.       Желание оказаться не здесь не с ним было абсолютно очевидно в напряженной спине и слишком прямой неестественно осанке, ровно в той же степени, что и узнаваемо. До истекающих кровью воспоминаний и ломающихся костей.       Шаг, поворот, шаг - закусить до крови щеку изнутри и унять дрожь в руках и коленях. Фантомной болью жгло уже давно зажившие шрамы, застарелыми трещинами тянущиеся по спине - свои, чужие, старые, больные, добровольные, рваные, кровоточащие, истекающие болью и криками - ломающиеся, разбитые, ненастоящие.       Можно ли назвать разбитой марионеткой? Или даже это будет слишком большой честью?       Шаг, поворот, шаг - по правилам положено что-то говорить, но тишина хрупкая, острая, висящая треснувшим стеклянным куполом - словно рассыпется миллионами осколков на обоих, стоит обронить хоть единый звук громче сбившегося дыхания и отчаянно-оглушительного стука сердца. Хочется скорее закончить этот мучительный танец, разойтись и наконец вдохнуть, сжигая легкие и прикрывая глаза от боли в ребрах. У колонны его не потревожат - ведь он уже отошел от дел, сбежал, заперся в боли и прошлом, лишь бы не знать, не помнить, не слышать их всех.       Грудь вздымается слишком быстро и мелко, слишком сводит скулы и руки, слишком болит что-то внутри. Просто слишком - все это неправильное, чужое, ломающееся и ломающее.       Михель слышал о том, что Беатрис превосходит своего брата и всерьез пытается претендовать на корону - отец бы наверняка постарался использовать эту ситуацию и укрепить положение рода. Возможно, оказал бы ей посильную поддержку - или, быть может, Альберту, Михель не знал, кто оказался бы выгоднее на троне именно Тенебрисам, не знал, как мог бы использовать эту ситуацию - даже почти ничего не знал о них обоих, не знал об императоре, о происходящем в стране. Впервые после тех событий видел их обоих, проведя последние три года в добровольном заточении.       Отец бы брезгливо поджал тонкие губы. Отец бы разочарованно отвернулся.       Отец бы не простил.       Отца больше нет.       Михель посмешище.       Церемониальный поклон - даже в движении тела облегчение и посаженная на цепь свобода. Чья?       Михель не уверен. Оставаться надо еще три часа, не меньше, меньше неуважение. Нельзя.       Это - в числе того, что Михель не простит себе сам. Даже без отца.       Спину прожигал бледно-голубой взгляд - мягкий, почти нежный, почти ласковый, из-под полуприкрытых глаз в обрамлении белоснежных ресниц.       Михель почти судорожно обернулся, впервые настолько прямо заглядывая в чужое лицо - изящное, с тонкими правильными чертами и красиво упавшей на лицо челкой. Его Высочество кронпринц Альберт словно бы весь сиял этим спокойным и безгрешным светом, с возвышения наблюдая за происходящим в зале и держа в изящной ладони тонкий бокал с переливающимся голубым вином. Невероятно редкая и дорогая вещь - изготавливаемое из нежно-голубых полупрозрачных соцветий растения, обитающего только в ущелье на западном побережье Вьеста. Добраться туда почти невозможно из-за Серебряного Хребта, самой высокой и неприступной горной цепи на всем континенте. Ежегодно на нем погибало больше нескольких десятков отчаянных, решившихся достать цветы.       И оттого еще страннее было видеть его здесь, в самом сердце Лерии, на огромном расстоянии даже от самого Вьеста - хотя Альберту оно подходило настолько, что перехватывало дыхание. Сошедший с витражей храмов Вьеста святой - безгрешный, возвышенный и прекрасный.       Каким Михелю никогда не стать. И в этом слепом восхищении он завидовал - все так же безысходно и отчаянно, желая хоть кончиками пальцев прикоснуться к тому свету, которым принц не просто сиял - Альберт им жил и дышал, склоняя голову набок и мягко словно благословляя всех одним своим присутствием.       - Ваша Светлость? - Михель вздрогнул, снова возвращаясь к происходящему вокруг него - и почти тут же переставая ощущать и взгляд Альберта. Краешком глаза он успел заметить, что тот тихо подозвал кого-то из слуг, после спускаясь вниз и смешиваясь с толпой - быть может, ища сестру. Во Вьесте танец был положен с ближайшим по возрасту родственником. Учитывая, что Ее Величество когда-то была последней дья Вьест, а потому... Было бы неудивительно, если бы было принято решение сохранить традиции обеих, пока еще не слившихся в одну культуру, стран. По крайней мере, когда-то так было с Тенебрисами - пока спустя века они не превратились в первых герцогов Лерии, неотделимых от нее и престола. Как будто сами никогда не имели своей страны и трона, - Милорд, - Михель наконец обратил внимание на стоящего рядом с ним юношу - даже почти мальчишку. Тот ослепительно, но немного скованно улыбнулся, словно стыдясь этой неловкости, - Прошу прощения, что обращаюсь к вам так, совершенно внезапно, но меня настойчиво просили найти Вас... - он сбился, отводя взгляд и краснея - и отчего-то Михелю захотелось улыбнуться. Пусть хрупко, ломко, самыми уголками губ - но впервые за весь вечер искренне, - И... Я сам хотел. По личным причинам. Ничего неправильного, не подумайте, прошу, - он мял край рукава и покусывал губы, поднимая глаза на Михеля и после сразу же отводя их, - Я не отниму много времени...        - Не стоит подходить в центре залы, это может привлечь ненужное внимание, - Михель кивнул в сторону безлюдных колонн, от которых отошел несколько минут назад, - Также по правилам следует дождаться, когда тебя представят или попросить об этом общих знакомых... - он вздохнул, - Впрочем, едва ли у нас они есть. Я слишком долго не появлялся после всего произошедшего... - "а у вас едва ли есть тут хоть один знакомый" повисло в воздухе под опущенные глаза Джеймса и извиняющийся взгляд Михеля.       - Простите... Я правда не хотел, чтобы мое поведение могло быть сочтено оскорбительным или неподобающим, просто... - Росс закусил губу, на секунду зажмуривая глаза, а после почти судорожно хватаясь за запястье Михеля. Он отступил на пару шагов, едва подавив желание отшатнуться куда резче и заставить мальчишку любыми способами разжать пальцы вокруг его руки, - Вы не помните меня? Господин герцог...! Я же... Я... - он как-то потускнел, тихо пискнув нерешительное "простите". Михеля отчего-то все еще тянуло улыбнуться ему - от всего образа юного маркиза внутри, в самых дальних уголках запрещенной памяти, шевелилось что-то такое... Теплое. Как будто Джеймс Росс уже был ему когда-то знаком, когда-то был рядом.       А еще во всем зале сломанных им людей, все еще блюдущих ритуал некогда радостных балов, а на деле все еще помнящих... Джеймс казался единственным, кто еще не был настолько безвозвратно искалечен. Михель, чуть склонил голову набок, прикрывая глаза... Джеймсу не может быть больше шестнадцати - скорей даже пятнадцать... Только получивший титул и впервые вошедший слишком рано, исключительно из необходимости. Разумеется. Он не мог быть там и тогда. Земли Россов - одни из самых далеких от столицы и даже от Вьеста, а в те события никто бы ни за что не отправил в Ларн десятилетнего ребенка... Михель сглотнул, еле-еле понимая, что он все еще в зале, что больше нет ни алых от крови улиц, ни мертвого лица в обрамлении золотисто-рыжих кудрей.       Может, терять по пути все дорогое - лишь то, чего он достоин. Твари счастье ни к чему, правда же....        - Ваше Высочество!       Михель дернулся как от пощечины, смотря на маркиза и отступая на несколько шагов назад - упираясь спиной в подоконник и лихорадочно облизывая губы. Невозможно, невозможно, невозможно, Джеймс Росс должен был быть далеко, в поместье своего отца... Никто бы не пустил туда ребенка, невозможно, нет... Даже если бы и был - той стороны не знал никто кроме него самого и... Никто из тех, кто мог бы хоть кому-то это рассказать, не мог бы, никак... Мертвецы не болтают...       - Нет, невозможно, ты не... - Михель смотрел на него, широко распахнув глаза, пытаясь найти хоть какое-то объяснение в чужих широко распахнутых глазах. Темно-карие, почти щенячьи, сейчас взволнованно распахнутые.... Михеля трясло.        - Ваша Светлость, - Джеймс чуть крепче сжал так и не выпущенное из прохладных пальцев запястье, - Что-то случилось? Простите, если я что-то не так сделал, я не знал, вы задумались, я... - Михель закусил до крови щеку, прикрывая на пару мгновений глаза и стараясь расслабить плечи. В этой зале и его воспоминаниях слишком прочно жило "Ваше Высочество", чтобы забыть, чтобы не вспоминать тут.... Он постарался приподнять отчаянно дрожащие уголки губ. Было необходимо сказать хоть что-то, но Михель не был уверен, что не сорвется голос - герцогу не положено.       Отец бы отвернулся в отвращении, увидев, сколь он жалок.       - Все в порядке, - он опустил взгляд в пол. Непозволительно-слабо. Но - отчего-то Михель не мог не довериться мальчишке.       Может, потому что тот единственный не видел в нем монстра. Может, просто потому что обоими предписаний нарушено уже было слишком много, чтобы такая мелочь могла стать проблемой.       - Просто... Показалось, - он мягко потянул на себя руку - на этот раз ее отпустили мгновенно - и отворачиваясь к окну. Лицо, и без того нездорово-бледное, наверняка стало совсем неживым... Болела грудь - над сердцем жгло старые раны. Добровольные и никогда не заживающие окончательно. Лишь бы не заметили, лишь бы.... - В этом зале произошло многое, чему я был свидетелем. К сожалению, подобные воспоминания не столь просто забыть, как мне бы того хотелось. Прошу не беспокоиться об этом. У Вас, кажется, было ко мне какое-то дело, Ваше Сиятельство?       Тот встрепенулся, через несколько мгновений вскидывая голову - как будто еще не привык к титулу, к тому, что это теперь он, а не отец... Затаив дыхание, Михель положил руку ему на плечо, отчего-то чувствуя горечь. Он старше года на четыре, не больше... Он тоже хотел быть тем, кто не еще не привык к титулу. Джеймс выдохнул, чуть смущаясь и вновь улыбаясь - виновато, но вновь ослепительно и живо, все еще теребя рукав и (Михель только сейчас обратил внимание) почти отрывая пуговицу от манжета. В ухе чуть поблескивала круглая янтарная сережка.       Отчего-то эти движения тоже будили воспоминания - смутные, полурассыпавшиеся образы времен, о которых думать и вспоминать он сам себе запретил. По крайней мере настолько, насколько был способен. Выходило плохо, но.. Пожалуй, если думать лишь о том, что было до, времени и сил вспоминать это чаще чем в кошмарах не будет. По крайней мере, Михель старался жить так - и заполняя весь день делами, даже теми, которые лучше было бы передать кому-то еще, а не выполнять самому.       Что угодно, лишь бы не думать.       Сейчас получалось хуже чем когда-либо, если не считать самые первые дни, когда он только вернулся обратно в поместье.       - Да, разумеется, - он опустил глаза, заметно поникнув за пару мгновений - он надеялся, что Михель будет его знать...? Откуда бы? И зачем ему это? Разницы в знакомстве сейчас и заочном до не было совершенно никакой, даже более того... Больше же ничего Михель не знал, добровольно отрезав себя от мира на крошечном клочке комнат поместья с редкими выездами в город... Даже если сейчас он за это испытал легкий укол вины - как будто действительно должен бы знать маркиза, как будто это знание должно бы быть настолько безусловным, что его отсутствие казалось столь же неестественным как вставшее на западе солнце.       Даже если Михель всегда был наиболее неестественным существом.       - И что же это? - через какое-то время он отвернулся к окну, вдыхая наконец полной грудью прохладный зимний воздух и прикрывая глаза, - Вы молчите, хотя мне казалось, что это было достаточно важно для Вас.       Джеймс все еще мялся, стоя чуть сзади и по-прежнему не произнося ни слова - и Михель не понимал причины. Настолько испугал этим приступом...? Наверное, тот знал обо всем этом только из книг и рассказов родственников - а если ты давно не были в столице, разумеется, им неоткуда знать о том, сколь многое изменилось за последние года. О том, что на подобные слабости все стали закрывать глаза - по крайней мере, те, кто был. А таких было много, выехать из Ларна не успел почти никто.... К их счастью, в тот день целью был исключительно дворец и императорская семья.       А потому остальным было достаточно лишь не выходить из дома, чтобы быть в безопасности.... Хоть и не чувствовать себя в ней, конечно же. Невозможно чувствовать себя в безопасности так.       А потому едва ли хоть кто-то не поймет. Правила поведения неуловимо изменились - все еще оставаясь теми же вслух, на деле они смягчились. Теперь, видя панику, было не принято обращать на это внимание или превращать это в сплетню на следующие дни и недели - в таком положении рисковал оказаться каждый. Это стало своего рода нормой - по крайней мере, ни разу за весь вечер на такое не было обращено достаточно пристального внимания, чтобы это стало чем-то постыдным.       - Ваша Светлость, - Михель медленно повернул голову, бросая на подошедшего слугу пристальный взгляд и отмечая смущение только открывшего рот Джеймса - тот, кажется, как раз хотел начать говорить... - Его Высочество принц Альберт желает видеть Вас. Он велел передать, что Вы можете наслаждаться вечером сколько Вам угодно, поскольку он утомился и более не выйдет, - остальное повисло молчанием - и все же было достаточно очевидно, чтобы не понять.       Однако настойчиво советую поторопиться.       Принц просто так не зовет.