Символ нашего родства странного

Твои пальцы вмерзают в айфон, когда ты набираешь заветный номер. Когда холода её души после трёх гудков хватает на то, чтобы остудить тебя, Ты дрожащими руками сбрасываешь. Когда-нибудь ты открыться себе решишься. Когда-нибудь. Но не этой ночью. — Unu, — считаешь про себя, успокаиваясь. Ты просто не можешь плакать, ты слишком сильная гордая для этого. — Doi. — Просто так третий год. Тишина, скандал, боль. — Trei. — Ты любишь мужа. Ты любишь мужа. Ты любишь мужа. — Partu. — Это даже правда. — Cinci. — Ты даже веришь. И ты спокойна. Ты слышишь его шаги на кухне внизу. Ты слышишь, как он открывает вино, наливает его в бокал. Ты почти видишь, как он закуривает прямо в кухне, не открывая окно. Ты почти видишь, как он тонет в облаке дыма. И ты пассивно хочешь покурить с ним за компанию, дурманя лёгкие и голову, но у тебя нет сил, чтобы открыть дверь и выйти из комнаты. Ты не сделаешь ему замечание, потому что тебе наплевать на кухню, что пропахнет этим ядом. Ведь главный яд, которым она пропахла уже давно — вы и ваши сгоревшие чувства. Тебе наплевать, что ваш семейный дом больше похож на хаос из одиноких судеб — холостяка и карьеристки. Ты готова поспорить, что — грязь вашего вранья не смоет тёплый душ. Ты готова закричать до сорванного голоса: «Я не люблю тебя. Я не люблю тебя. Я не люблю тебя», чтобы убедить в этом себя в очередной раз, но тебе вдруг звонит она. Ты едва не теряешь равновесие от облегчения. Слёзы высыхают быстрее, чем ты отвечаешь на звонок, делаешь голос проще. Таким, словно обыденность тебя поглощает уже давно. — Яра, — говорит она, и ты таешь. — Как ты, родная? И ты задыхаешься её голосом, вслушиваясь в слова. Она — твоё зеркало. Ты давно это поняла. Когда смотришь на неё — смотришь в своё отражение. — Мирена, — молчать у тебя выходит лучше, потому что когда ты говоришь, то голос предательски срывается, и ты решаешь не врать ей, — спаси меня. Ты будешь меня любить, даже если меня не будет? Не знаешь, зачем спрашиваешь. Наверное, потому что отчаянно хочешь порезать вены, но муж как назло дома. Муж всё ещё чувствует тебя. И ты ненавидишь его за это. — Да, — просто обещает она. Вы вместе прошли все твои стадии так давно, что подобные вопросы больше её не пугают. Она знает, что ты отчаянно хочешь смерти. Она знает, что ты её себе не подаришь. У тебя есть сынок с ясными, голубыми глазами. И у него должна быть мама. — Прости меня, — ты хочешь повесить трубку. Но на самом деле, ты хочешь к ней. — iarta-ma. Мирена молчит, и ты знаешь, что она тихо кивает. Мол, прощаю, как всегда, дорогая, чего ты… — Так что случилось, draga mea? Её вопрос режет, бьёт под дых, и ты не знаешь, что сказать. Ведь то, что тебя убивает сейчас, случилось много годков назад. Брак. Несколько лет бесплодия. Долгожданный сын. Копия мужа. Твои карие глаза, которые ему не передались. Огромный дом. Ваша собака. Твоё одиночество души. Ты хотела, чтобы муж говорил тебе по утрам «draga mea», но он всё это время молчал. Зато говорит она. — Я всё ещё не ушла от мужа. — Тебе наплевать, что он может это услышать, ты подпираешь дверь спальни своей спиной, и ты не позволишь ему войти. — А ведь когда ты пела ему — «In tot Cosmusul meu, tu erai un fel de Demnezeu». — Грустно напоминает она, а ты хочешь поцеловать её в губы. Потому что они такие красивые, когда она говорит. Когда улыбается тебе. Когда просто рядом. — Теперь в моём космосе ты — как Бог. — Отвечаешь. Ты творишь себе новых богов, не разведясь. — Что сделал Влади, родная, что ты снова плачешь? — Он просто не был тобой. Я просто больше не люблю его, — ты признаёшься ей, частично скрывая правду. Ты скрываешь тот факт, что он впервые ударил тебя. Но мгновенно извинился. И кажется, даже расскаялся. Но какой в этом смысл? Ты не говоришь ей, что испытала наслаждение, что эта пощёчина принесла тебе море удовольствия. Ты видела в глазах собственного мужа, как внутри у него рушился мир. Да, он не ведал, что творил. И ему действительно жаль. Он сожалет об этой минутной слабости. И ты убила его, сказав: «Успокойся, Влади, мне наплевать». Да, тебе наплевать. Тебе не важно, что он сделает. Обручальное кольцо больно обожгло тебе щёку его ладонью, и ты не почувствовала ничего, кроме ощущения победы. Ты знаешь, что отвратительна в своей жесткости. И от её сочувствующего дыхания ты начинаешь рыдать, не сдерживаясь. Значит, тебе всё-таки больно? Она надламывается внутри, слыша твою боль, а потом уговаривает тебя приехать, сорваться к ней ночью из семейного дома, и ты соглашаешься. Соглашаешься, когда она просит тебя повесить трубку, и взять такси. Ты бросаешь трубку, умываешься ледяной водой, не замазывая ничем след на щеке, накидываешь пальто на свои тонкие плечи, и спускаешься по лестнице вниз. Ты не возьмёшь такси. Ты сядешь в свой мерс, и приедешь к ней сама. И тебе наплевать, даже если ты разобьёшься. Ведь ты теперь — неверная жена. А у тебя самый верный муж. Ты засматриваешься, как твой пятилетний сынок играет в гостинной в машинки на полу, и он такой счастливый, что тебе больно. Тебе кажется, что ты не любишь даже выстраданного у судьбы сына. Что ты за мать такая, которая уезжает ночью от семьи? От собственного ребёнка. Он тянет к тебе ручки, и говорит: — Мама! И ты снова плачешь, раскидывая руки в сторону, приглашаешь его в объятия. Он виснет на твоей шее, но все твои мысли занимает одна лишь Мирена и её руки, поэтому ты равнодушно отстраняешь от себя сына. — Мама, а ты куда? Почему ты плачешь? — спрашивает он, дёргая тебя за рукав пальто. Он одними глазами просит тебя взять его с собой, отчего ты давишься слезами, лишь отрицательно мотая головой. Нет, ты не возьмёшь с собой вашего с мужем ребёнка. Ты просто не выдержишь присутствие Влади с собой даже в лице любимого сынишки. — Прости, сынок, я скоро приду, и мы поиграем, хорошо? — ты лжёшь ему, понимая, что всё-таки отчаянно хочешь прыгнуть с моста. И тебя не удержит от этого даже сын. Он возвращается к машинкам, а ты отворачиваешься от него. И встречаешься глазами с мужем. — Ярослава, — начинает он, с болью рассматривая ссадину на твоём лице. Он не знает, что хочет сказать тебе, потому что твой холод пугает его. — Прости меня, если сможешь. Я не из тех мужчин, которые с удовольствием бьют своих жён, и спокойно живут с этим дальше. Ты же знаешь, что я себе эту слабость никогда не прощу. Ты внимательно изучаешь его лицо, понимая, что муж не врёт. Он действительно никогда себя не просит. Он будет помнить об этом при каждом взгляде на сына, которого ты подарила ему через свою боль и ад. Он будет помнить это каждый раз, когда ты будешь проходить мимо. Он будет помнить это в каждой бутылке вина, выпитой на этой кухне. — Да мне наплевать, Влади. — Говоришь ему чистую правду ты. И вы словно забываете, что ваш ангелок всё ещё рядом, что он может что-то услышать. Он сморит на мороз между вами, и ничего не говорит. Ты дальше от него сейчас, чем от своего мужа. — Куда ты? — Спрашивает Влади, тут же предлагая, — давай, я сам тебя отвезу? Ты смотришь в его ясные, голубые глаза, и отказываешься причинять ему боль, поэтому только молча хватаешь ключи в коридоре с полки, продолжая сверлить его взглядом. Почему он не заслуживает услышить от тебя даже простое «нет»? Когда ты уходишь из дома сама, муж тебя не останавливает. И эта главная из твоих причин прыгнуть с моста. / На пути к ней ты заливаешься в изобилии песнями о больной любви. В таком состоянии водить опасно, потому что слёзы душат тебя и мешают внимательно смотреть в ночную дорогу, но тебе же — снова наплевать. Ты рисуешь в голове картинки, как поцелуешься с ней этой ночью, и это будет последнее, что ты сделаешь прежде, чем сдохнешь. Ты знаешь, что она протянет тебе красивый бокал с красным вином, чтобы ты поменьше топила себя в вине, и ты выпьешь его. Ты знаешь, что она не остановит тебя, когда после него ты сядешь за руль. Потому что Мирена верит в судьбу, верит в твою осознанность. Она знает, что если ты решишь умереть, так будет правильно. На самом деле, вы обе сломанные. Вы, чёрт возьми, такие одинаковые, что даже страшно. Встаньте напротив друг друга, и вы будете, как одно целое. Ты криво паркуешься у её подъезда, потому что ночь, и тебе не видно разметку, но на самом деле, ты просто отчаянно торопишься к ней. Мирена встречает тебя в нижнем белье, потому что она только что вышла из душа. Её мокрые волосы красивыми локонами вьются вокруг лица. — Ярослава! — Приветствует тебя она, а ты с порогу бросаешься в её объятия. Она пахнет ванилью и мёдом, а ещё корицей. Её тело хранит тепло горячей воды. А ты ледяная, как снег, когда устраиваешь голову на её плече, мгновенно затихая. Мирена гладит тебя по спине, по рукам и по голове, и ты чуешь дом. То самое ощещение места, куда хочется возвращаться. Это то чувство, которого ваш с мужем дом лишился так давно. Она отстраняет тебя от себя, говоря, что сделает тебе твой любимый чёрный кофе, пока ты помоешь руки и разденешься. И вот в её светлой ванной комнате ты, наконец-то, рассматриваешь красную ссадину на своём лице. Но она тебя не пугает. Когда ты улыбаешься сама себе, то щёку несильно покалывает, но это не та боль из-за которой стоит так убиваться. Мирена протягивает тебе кофе, когда ты забираешься с ногами на высокий стул, устраиваясь за её столом, как дома. Ты жадно пьёшь его прямо горячим. И он такой горький, что тебе хочется ещё. Она стоит рядом, обнимая тебя за голую талию, утыкается носом в твою макушку, и просто дышит тобой. Ты очень удачно одела сегодня короткий топ и свою любимые армейские джинсы, ведь теперь она может касаться тебя, не раздевая. Волосы на твоём лице отлично скрывают итог вашей с мужем ссоры. Отчего-то ты не хочешь, чтобы она думала про него плохо. Влади никогда ничего не сделал, чтобы обидеть тебя. Влади никогда не… Но когда Мирена падает на стул напротив тебя, то замечает синяк, но даже не ахает. — Он что, ударил тебя? — спрашивает она, понимая, что это очевидно. И почему-то ты врёшь ей, играя в удивление. — Нет, это мы с сыном играли в машинки, строили трамплин, и одна неудачно прилетела мне в лицо. Мирена улыбается, кивая. Она знает, что это ложь. Твой голос дрожит, а ты плачешь. Ты говоришь, что не любишь Влади. Потом приезжаешь к ней с таким равнодушным лицом. Вся правда давно на поверхности плавает, Ярослава. Ври дальше. — Чего ты хочешь, draga mea? — пытается понять она, а ты не можешь отвести взгляда от её губ. — Прекратить страдания. — Неожиданно честно отвечаешь ты. Ты просто хочешь поцеловать её по-французки. Пошло. Отвратно. А потом красиво умереть на рассвете. И ты даже не выпьешь напоследок винца? Мирена снова оказывается рядом, обнимает тебя, впивается своими огненными губами в твою щёку, в ту самую рану, которую на тебе оставил муж. Она говорит: — Ярослава, прости его. Он у тебя не такой. А ты снова плачешь, понимая, что он уже у тебя никакой. И твоя какая-то — она. Словно из старой румынской сказки. — Мира, — начинаешь ты, когда кофе больше нет, но не заканчиваешь. Она поднимает брови, призывая договорить. И сейчас ты ещё сильнее видишь, что она будто по-настоящему твоя сестра-близнец. — Поцелуй меня, — вдруг просишь ты, затихая в её руках. Ты словно море. Переживаешь за секунду шторм, штиль и лёд. И Мирена видит, как твои глаза из насыщенного карего цвета светлеют в нежный янтарь. И Мирена знает, что она тебя поцелует. И она понимает, что ты этой ночью умрёшь. Такие лёгкие просьбы доступны лишь суицидникам, и тебе. — Мне нельзя так много кофеина, Яра, — отшучивается она, уходя от поцелуя. Но ты не позволяешь ей этого, находя своими губами её губы. Ты сама целуешь её, едва сдерживаясь, чтобы не укусить. Целуешь сначала робко, потом уверенно. Она не отстраняется от тебя, понимая, что пути назад больше нет. Что-то неизбежно. Она поддатливо расслабляет губы, позволяя вашим душам на секунду сойтись в одну. Мирена прижимается животом к твоим коленям, первой проникая языком в твой рот. Её морозит привкус чёрно-могильного кофе в твоём рту, и становится нечем дышать. Этот горький поцелуй — ваш конец света. Когда дыхание заканчивается, вы отстраняетесь друг от друга, тяжело дышите и краснеете. — А как же Влади? — интересуется она, понимая, что вы пропали. — Он уже не лекарство от всех проблем, Он уже не решение всех дилемм, Но он дорог мне стал со временем, Жаль, в груди моей нету двух сердец, Жаль, меня не заменит сестра-близнец, Я уже не могу быть рабой колец, И не в силах всему положить конец… — Поёшь ей ты, а она грустнеет. Она хочет, чтобы ты осталась с ней на ночь, но ты принимаешь решение уходить. Ты получила свой последний в этой жизни подарок, и ты будешь благодарна ей даже на небесах. Ты просишь у Мирены какую-нибудь бутылку вина и штопор. Она отдаёт их тебе без слов. Гладит по волосам, и сыпется внутри в крошево. Мирена пытается тебя спасти. — Ярослава, у тебя чудесный сын, — напоминает она, надеясь, что ты спасёшься. Ради него. Ради себя. Ради неё. — Я знаю. Вот и всё. Тебя хватает на одно лишь — «я знаю». Мирена прощается с тобой, будто навсегда. Ты думаешь, что она ничего не понимает, но она всё давно поняла. — Он будет винить себя, — произносит она тебе в след, когда ты снова накидываешь на себя пальто, и уходишь в ночь. Ей жаль твоего мужа больше, чем себя. А ты когда садишься в свой мерс, думаешь лишь о том, что если Влади решит, что ты настолько слаба, что готова лишить себя жизни из-за одной пощёчины, то он никогда не знал тебя до конца. Ты обещала сыну поиграть с ним в машинки. Ты соврала? / Открываешь вино, останавливаясь посредине моста. Смотришь на ночную реку, и жадно пьёшь, словно это не хорошо выдержанное красное, а всё ещё чёрный кофе на кухне Мирены. Тебе не стыдно, когда ты осознаёшь, что ты неверная жена, но тебе жаль Влади. Поэтому ты решаешь положить этому конец. Вино торкает тебя слишком быстро. Пока ты дослушиваешь свои глупые песни. Шутишь про себя, что есть умрёшь под них, то можно считать, что они довели тебя до самоубийства. Но это не их вина. Отчего-то ты хочешь в последний раз услышать голос мужа, и ты звонишь ему. Удивляешься, когда он снимает трубку с первого гудка. Ты слышишь его обеспокоенный голос. И понимаешь, что пощёчина действительно была роковой случайностью сегодня. Потому что твой муж — не тиран. Он не повышает голос на тебя, даже не смотря на то, что сейчас глубокая ночь, а ты всё ещё не дома, не говоришь, где ты, что с тобой. Ты заставляешь его волноваться о тебе, хотя муж просто пытается тебя спасти. — Ярослава, где ты? Ты тяжело дышишь, не зная, что сказать. — Скажи сыну, что я люблю его, — просишь ты, понимая, что это звучит слишком однозначно, и сердце Влади мгновенно замирает. — Яра! — впервые срывается и киричит он. — Яра, что ты делаешь?! Скажи мне, где ты, и я заберу тебя. Он упокаивается так же быстро, как и закипает. Ему просто страшно за тебя. Ты — его жена, и даже если ваш брак трещит по швам, он всё равно собирается тебя спасать. Потому что он давал слово много лет назад быть твоей опорой и защитой. — Прости, оттуда уже не отдают… Ты бросаешь трубку так же внезапно, как и решилась позвонить ему. Ты сказала то, что хотела. Оставляешь телефон в машине, глушишь мотор, бросая ключ на капот. Тебе наплевать на то, что ты оставляешь свой мерс открытым на дороге. Закидываешь ноги на ограждение моста, путаясь в собственном пальто, усаживаешься поудобне, и по глупости читаешь «отче наш», зная, что бога нет, иначе бы тебя кто-то спас сейчас. Тебе страшно прыгать, но ещё страшнее жить. Поэтому вино придаёт тебе смелость, ты не успеваешь подумать ни о чём, когда соскальзываешь вниз. Твои страдания заканчиваются. Ты нашла выход. Ледяная вода хищно цепляется за тебя, и ты делаешь свой последний вздох. Последняя волна страданий накрывает тебя с головой. Последние пару секунд отчаянной физической боли, и Рай потом…