Первая Мишкина любовь

Вечер, 24-ое декабря. Улица полна людьми, которые начинают оживленное празднование Рождества. Только вот Михаил Бестужев-Рюмин не был в духе, а особенно он не созрел для веселья. Ведь его верный друг(?) — Серёжа Муравьев — уже больше недели находится в отъезде. Мишель ненавидел его отлучения, имея к нему тайную симпатию, ведь знал, где именно находится Сергей. Он проводил время у Анны Бельской. Она была прекрасной женщиной, любящей, чуткой, нежной. Но всеми фибрами души ненавидел ее мой Мишель. Она занимала большое место в душе его Сережи. Для моего героя это было достаточным аргументом для того, чтобы не переносить этого человека на дух. «Почему?» — эхом раздавался вопрос в голове Бестужева. Почему она? Почему не он? Он, мой читатель, все никак не мог найти ответа на этот вопрос. Миша наконец встал с кровати, потягиваясь, смотря в окно, которое благодаря прислуге уже не было прикрыто занавеской. Дети весело носились по заснеженной улице, кидаясь снежками, катя за собой санки. Юноша невольно улыбнулся, вспоминая свое детство в Нижнем Новгороде. Несколько теплее стало на душе. Но скверная туча на душе все еще проливала свои ливни. Внезапно во дворе послышался стук копыт. Мишель прислушался. Точно — это к нему. Он услышал стук в парадной. Что же случилось? Кто решил наведаться к нему? Юноша медленно, как будто намеренно заставляя нежданного гостя ждать, побрел к двери. Скучающим взором окинув дверь, он также не торопился открывать ее. На пороге стоял ни кто иной, как Сергей Иванович. Старший внимательно оглядел только что проснувшегося Бестужева, наконец протягивая ему руку в знак приветствия. Молчалив, что-то случилось. Миша протянул тому руку в ответ, пропуская его внутрь своего уютного жилища, приказав прислуге приготовить чая для гостя. Сергей Иванович скинул с себя пальто, покрывшееся снегом за то время, пока друг открывал ему дверь, вешая на спинку кресла около горящего камина, который, казалось, Михаил не тушил всю зиму. Мишель уселся в кресло, дождавшись, пока товарищ его усядется напротив. Кладя руку на ручку кресла, а после на руку — голову, смотря в глаза son amour*. — Что же привело тебя сюда? — наконец прозвучало первое слово, которое эхом раздалось по зале. Муравьев несколько замешкался, теребя пуговки своего мундира пальцами. Чувствовался жесткий контраст. Сергей, одетый в мундир по форме, и мой Мишель, что был одет лишь в домашнюю рубаху, да панталоны. — Мне нужно было увидеть тебя, — наконец ответил Муравьев-Апостол, спустя какое-то время. — Меня? — переспросил Миша. что-то внутри него встрепенулось. — Конечно тебя, — тот тяжело выдохнул, после продолжил, — Мне нужно было поговорить с тобой. — О чем? — О нас, Мишенька, о нас. — О «нас»? — чуть изогнув бровь переспросил Мишель. — Видишь ли, я очень долго не мог признать, Михаил Павлович, — начал он, приторно рястягивая столь деловую форму имени, — Я влюблен в вас. Не в госпожу Бельскую. Она прекрасная женщина, но не для меня создана. Не смог ее свет затмить мои чувства к вам. Как я ни пытался. Миша в изумлении слушал его, хотя на его лице, кажется, не дрогнула и мышца. Внимательно он вникал в слова своего наставника, пытаясь разобрать в его словах подлую ложь. Хотя не отличался он этим постыдным качеством. — Вы верно шутите, — наконец слегка усмехнулся Бестужев, — Я тоже вижу в вас прекрасного друга, но что же на вас нашло? — Михаил Павлович, позвольте! — Муравьев резко подскочил, падая на колени перед креслом, где сидел юноша. — Сереж, не смешно это уже, — тот резко подскочил с кресла, боясь принимать все происходящее. Его начинала раздражать это полное имя, эта любезность. К чему он показывает этот цирк? — Мишенька, правда это, — Сергей все также сидел на коленях, даже, когда тот встал с кресла, — Дурак я, не признал раньше. Бестужев-Рюмин все еще стоял, как вкопанный. Этих слов он ждал почти с самого дня их знакомства! Но поверить в них не мог никак. Больно это все на сон было похоже. Он несколько пошатнулся. — Анна Петровна, вы не нальете ли чаю мне и моему уважаемому гостю? — чуть громче прикрикнул юноша, чтобы его услышала прислуга, чтобы Сергей хоть на время заткунулся. Мишель всегда относился к прислуге достойно. Он не считал их ниже себя. Анну Петровну он и вовсе считал за вторую матушку. Воспитывал его, конечно, крепостной мужик, но милая старушка всюду ходила за маленьким Мишенькой, вытирая его сопли и слезы. Даже сейчас пыталась развлекать его, замечая его скверное настроение. Через пару минут чай уже был в комнате. Женщина аккуратно занесло его, поставив на небольшой круглый столик. — Вот, Мишенька, как вы и просили, — старушка учтиво улыбнулась, а Бестужев не сдержал улыбку в ответ. Любил он ее своей мрачной душонкой. Как и Сережу. Гость сидел тихо, не смея молвить лишнего слова при чужих ушах. Наконец, Анна Петровна своими маленькими, уже менее быстрыми ножками поспешила почти что убежать, чтобы не мешать своему маленькому Мишутке. — Сереж, я люблю тебя, но.. — закончить он не успел. Муравьев перебил его, как только дверь захлопнулась, впиваясь теплым поцелуем в губы его, мгновенно получая ответ. Дернув пару пуговиц на мундире Сергеевом, Бестужев открыл себе прекрасный вид на ключицы острые, на шею напряженную, что так и манила пройтись по себе губами. Секунда — Мишины уста уже в изгибе шеи Сережиного. Так пахнет он приятно. Кожа бледная пропиталась запахом сырости Питербуржской, запахом деревьев Летнего сада. Безумно приятно. — Миша, помилуй мундир. Меня же с полка отчислят, — взмолил Сергей. Хотя знал, что Миша вряд ли вдумается в то, что он сказал. Но Бестужев был послушным малым. Особенно, когда дело доходило до его Сереженьки.Он начал аккуратно расстегивать пуговку за пуговкой, сопровождая свои действия короткими поцелуями в грудь. Наконец, мундир был скинут, а оторвавшиеся пуговицы лежали рядом. Лишние хлопоты Анне Петровне. Муравьев-Апостол, наконец, взял инициативу на себя. Рука его легла Мише на пояс. Тот прогнулся сладко, припадая к мягким поддатливым устам. Сережа толкнул того в грудь, а тот, не сопротивляясь упал на кровать. Молодой офицер вслед за ним лег. Рубашку Бестужева вверх задрал, сдергивая ее до конца через. Вид ему открылся наилучший, которого никто до него, кажется и не видел. Широкие плечи, тонкий стан, мышцы сквозь кожу рельефные видны, пресс, уходящий почти по самое белье. На лермонтовского Печорина невероятно похож был. Точно герой из книги, сошедший со страниц «Героя нашего времени». Невероятно красив он был, со своими раскрасневшимися щеками, с мелкими редкими веснушками по плечам, с острыми ключицами. Сережа даже улыбки сдержать не смог. Губами упал в Мишкину шей. Устами ласкал, зубами закусывал, да языком зализывал. Юный офицер и стона сдержать не мог, когда тот его кожу на шее терзал. Медленно как-то, да дошел Сергей до ключиц выпирающих. Косточку не забыл прикусить, вызывая у любви своей сдавленное шипение. Невыносимо медленно губами к груди мужской широкой продвинулся. Целовал так страстно, как только мог, выбивая изо рта нижнего все новые стоны. Пресс Бестужева так и просил касаний. Провел юноша по нему пальце, едва касаясь, у Мишеля даже мурашки пошли. Языком рельефы обводил, медленно, но верно, уже и паху двигаясь. Заветный низ живота. Муравьев потянулся было к белью Мишиному, как послышался снизу голос Анны Петровны. — Юноши, к вам его строжайшество, Павел Пестель пожаловал, в окно вижу, во двор въезжает! — офицеры мигом вскочили, косясь друг на друга, в спешке ищу одежду. — Это ты этого иуду позвал? — раздраженно вякнул Муравьев-Апостол. — Никого я не звал. Я время коротал в гордом одиночестве, — закатил в ответ глаза Бестужев. Кинув в своего Сереженьку одну из своих чистых рубах(не идти же в порванном мундире к самому Пестелю), пошел встречать незванного гостя.