Вишня цветёт, тень тает

      Чистый дождь наконец захлестнул Иназуму спустя долгие месяцы ядовитого, горького ливня, — война окончена, — но ни единой улыбки на похудевших лицах. Из сотни тысяч солдат порог родного дома переступило лишь четвертая часть. Среди выживших ничтожно мало невредимых, но все они преиполнены гордостью за победу, которая была вырвана у монстров с кровью и слезами. Твари Бездны были отогнаны прочь, но их ядовитый след перечеркнул жителям Иназумы шанс на счастливую жизнь. Редкий вернувшийся самурай доживал до сорока и пятидесяти лет, порча тревожила даже самые старые раны, выжигала кровь и испепеляла кость. Два лета до этого страну мучала безжалостная засуха. Два лета подряд жестокий южный ветер дул с Сэйрая, трепал пожелтевшие поля и сушил глаза людей, наполненные пустыми слезами. Следом шагал голод. Раненых солдат совсем нечем кормить. Больше чем умерших от нескончаемых битв умерло от голода. На полях Иназумы мало что может вырасти, а кровь Бездны давно смешалась с морской водой так, что вся рыба стала на вкус желчью. Почти все птицы покинули остров Наруками и Татарсуну, других перебили гончие.       Население снова пришло в упадок.       Три дня после победы народ ждал офицального провозглашения мира в Иназуме от Сёгуната. Людей ослепила вспышка смертей, и они молили правительницу хотя бы показаться из дворца, чтобы убедить себя, что всё в порядке. Но Архонта Вечности всё не видно.       Ранним утром, когда цветущие вишни рассыпают у полуразрушенных улиц медовый и приторный запах, пчелы нетрезво качаются на их румяных цветках, а город, умытый после ливня, звенит тишиной. Никогда не было в Иназуме вишни. Не приживалась она здесь, где постоянно задувает шторм и дожди льют почти круглый год. И никто не знает, кто завез её сюда, как будто она всегда была здесь. Она просто выросла в сознании народа и глубоко укоренилась там.       Утром у Эи гноились раны, когда от пустого голода тело её больше не принимало еды, а горло тискали судороги, она не подпускала к себе даже жриц. Ноги у Эи — как молодой израненый тросник в Татарсуне, она оглядела их, не допуская и малейшей мысли о лекаре, и легла на спину, от боли, резавшей губы, длинно растягивала слова: «Макото, на кого ты оставила меня...», «Макото, я не справлюсь с этим.», «Макото, я скоро буду рядом!»       Кажется, у неё болело всё: тело, голова, но намного больше – сердце, причём болело так, словно готово было разорваться. Эи зажмурилась, не давая воли слезам, но страдающий стон всё же сорвался с её губ – душевной боли было так много, что она грозила просто задушить её, не найдя хоть какого-то выхода. Боль, страх, отчаяние, которые она ощущала всем своим существом, – непривычно огромные и не оставляющие места надежде. Ярость ушла, оставив лишь глухую тоску. Её опять замутило. Реальность словно уплывала, отрезая от всего, что случилось… даже от собственных мыслей и чувств. Эи казалось, что она превратилась в несчастную пешку и чья-то гигантская рука ведет её по доске, и конец уже близко, и он ужасен, вот только пешка не способна ни отсрочить его, ни предотвратить, лишь только слушаться невидимого безжалостного поводыря. Она была безвольна перед неблагодатными землями и морями, она даже не Архонт, чтобы предотвратить это, хотя, даже если её сил хватит чтобы принять сердце бога, оставленное Макото, врядли она справится. Богиня Иназумы мертва и оставила после себя тень без хозяина, без воли и без указаний. Никогда прежде Эи не ощущала такой беспомощности – словно все её поступки и решения обретали силу лишь тогда, когда могли навредить. Словно она - слепой инструмент, высшими силами назначенный разрушить всё, к чему Макото шла много лет, как раз именно после того, как Макото доверилась ей...       А может, она, Эи, и сама зло? Даже хуже, чем страшные создания Бездны, с которыми она билась. По крайней мере, облик тех тварей в полной мере соответствовал их намерениям, их тёмной злобной сути. В порождениях тьмы не было обмана, они были злом и злом же представали перед всеми. Эи являла собой человеческий лик, заставляя всех вокруг себя неосознанно доверять ей, но внутри всё говорило о том, что она по сути ничем от монстра не отличалась.       И из-за неё Макото потеряна навсегда, навсегда, навсегда!       Молчание погубило её. И теперь… Эи потеряла навсегда ту, которую любила и кого погубила, не получив взамен ничего, кроме пустяковой фигуры, мягко светящейся изнутри пурпурным. В душе Эи всё-таки ещё оставались гнев и ярость, и бессилие. Она оплакивала своих друзей, Сасаюри, Сайгу и Чиё, себя, но больше всего – Макото. Сестру, которую она любила и которой больше не было, бледную тень в своём безобразном отражении.       «Потеряна навсегда», – эхом отозвалось у неё в голове, – «сокрыта где-то глубоко во тьме, в бездне, уничтожена Бездной…»       Она зажмурилась.       «Мертва», – произнесла она про себя. – «Сражена, обманута доверием, порабощена вероломной любовью. Ты ведь была первой, кого она ждала там, в гуще катаклизма. Она привыкла, что каждый может вонзить нож в спину – каждый, но только не ты, верно?»       «Нет», - перебила она в отчаянии сама себя. – «Нет, нет, я никогда…»       Её мысли путались в большой ком, распутать который не представлялось возможным.       Острым клинком из роя мыслей жрица храма Наруками вырвала Эи из собственного сознания своими слишком громкими шарканьями по полу. В горле её бурлила кипящая кровь, она изливалась из её ран и она была в ярости. Её снова тщетно пытаются привести в себя, хотя Эи прекрасно дала понять: Иназуму уже давно ожидает кто-то другой — более сильный.       Шаги стихли. Видно эта жрица очень умная, либо она слишком много слышит. За ширмой, которая спасала от испепеляющих, полных непонимания взглядов, Эи чувствовала себя как никогда в безопасности. Никто не смотрит, никто не осуждает, никто не помнит и не понимает состояния их Сёгуна.       — Долго Вас не видно, милая… — Эи не смогла вспомнить голос жрицы, даже не пыталась на самом деле. — А я зашла узнать, не будете ли Вы продавать свой дворец? Сама знаешь — жрицы у меня по всей Иназуме ходят, лечат, хотела чтобы отдохнули чуток… Спишь, что ли?       Гудзи Яэ тронула руку — и обожглась колючим холодком. Ахнула, кинулась назад, как от мёртвой.       — Милая, у Вас ранки гноятся уже!       Эи чувствовала себя опустошенной и замёрзшей. Но всё же никакой холод не мог тягаться с болью — выворачивающей, грызущей, неотвязной болью, которая стала её постоянным спутником и запустила свои корни так глубоко в сердце, что она уже не понимала, где заканчивается она сама и начинается страдание.       — Уходи.       Собственный голос, прозвучавший глухо и хрипло, показался неузнаваемым даже самой Эи.       — Они никогда не покинут тебя окончательно.       При этой мысли в горлу подступил истерический смех, — Сасаюри бы только головой покачал, озвучь ему Эи такое. А Чиё и Сайгу бы расхохотались в унисон, а потом принялись бы уверять его, что лучшего дома, чем разум великой Райден Эи не найти. Как здорово там цветут сакуры и пахнет мёдом и цветами.       Новая волна пронзительной душевной боли омыла её с головой.       Эи распахнула глаза и увидела, что Гудзи смотрит на неё с выражением, с каким, должно быть, смотрела на многих других до неё. Для умудрённой кицунэ, пережившей столетия битв и войн, смерть вряд ли была в новинку.       — Ты выжила… — прошептала Эи, встретившись взглядом с её горящими глазами. Разве это не должно её радовать? Разве она не должна чувствовать хоть что-то, кроме разъедающей душу пустоты?       Её губы сложились в кривую улыбку.       — Меня не так-то просто убить, милая.       Сайгу тоже было не просто убить. И все же она мертва.       Яэ нахмурилась, и Эи сообразила, что, должно быть, произнесла это вслух.       — Зачем ты укрылась здесь?       Эи скользнула по ней пустым взглядом и пожала плечами. А что ей было делать? Конечно, существовали правила на этот счёт… хотя это не имело значения. Ничего больше не имело значения.       — Не знаю.       Яэ странно посмотрела на неё, прищурив глаза, однако после понимающе кивнула и уселась рядом прямо на скрипучий пол, сложив ноги с такой небрежной грацией, присущей только ей. Чуть помедлив, она взяла её за израненную руку и переплела свои длинные тонкие пальцы с её. Это выглядело насмешкой над тем, как она сама цеплялась за холодную руку Макото, но Эи не нашла в себе сил оттолкнуть кицунэ прочь.       Они долго сидели вот так, не произнося ни слова. Рука Яэ была твёрдой, а большой палец иногда выводил на тыльной стороне ладони Эи маленькие круги.       Говорить не хотелось — Яэ словно чувствовала это, и каждый раз, порываясь что-нибудь сказать, в последний момент останавливала себя. Эи уж точно не нужны были соболезнования или мудрые слова утешения, советы, как справляться с горем и как пережить утрату. Гудзи Яэ просто сидела рядом… безмолвная, но не отчужденная. Она соизволила выпустить пушистый хвост, только для того чтобы укрыть голову Сёгуна от холода, от дурных мыслей, от кошмаров.       Сначала Эи опасалась, что слышать дыхание существа рядом с ней после выматывающей смертельной тишины дворца будет мучительно и заслуженно, но это оказалось не так. Она даже постаралась сосредоточиться на нём, чтобы не позволить пустоте, овладевшей её душой, пожрать её изнутри.