Её звали Ева.

Красная помада выпала из косметички вместе с кисточками и парой ватных дисков. Девушка обратила внимание, потому что та упала с настолько мучительно-громким стуком, что хотелось сломать её на две части и выбросить в окно. Сегодняшний вечер был особенным и отличался от всех других, потому стоило поторопиться, чтобы стать хоть немного особенной, чтобы соответствовать ему. За окном лил холодный дождь. Она не любила зиму никогда, а такую и вовсе старалась избегать. Вспомнила, что утром мокрый от влаги ветер испортил прическу и заляпал каплями очки. Разозлил тогда, но сейчас ей было все равно. Блестящий фиолетовый оттенок мягко опустился на подвижное веко. Он казался ей одиноким и печальным, но таким благородным, что она старалась как можно больше его нанести, чтобы после, усиленно стирая, стереть вместе с ним и частичку себя. Темный розовый создал игривое настроение, а вытянутая по всему глазу стрелка добавила каплю азарта, сделав взгляд кошачьим. Будь у неё компания этим вечером, она с удовольствием подцепила бы несколько парней, дозволила бы прикоснуться к ней сначала нежно и маняще, а после выбрала тех, чья хватка заставила бы упасть её на колени и трепетно просить о большем. Нет, не просить – кричать, умолять и извиваться. Поток приятных и умиротворительных чувств прошелся теплым комом от кадыка до ключиц. Безэмоциональный и колющий взгляд коснулся собственных губ сквозь призму зеркала. На них застыла улыбка жуткая и хищная, с долей мистического шарма. Вытянувшись неестественно благодаря умениям в макияже, она заставляла лицо улыбаться, более того, заставила бы приподниматься белеющие щеки даже после смерти. Засветился экран телефона. «Люди такие нежные», — пронеслось глухой, но выдержанной годами мыслей в голове. – «Даже будучи максимально мягким, добрым и искренним, ты умудришься оскорбить чьи-то чувства». Она закончила. Лицо, что смотрело на нее, было любимой маской, маской защитной и сильной, позволяющей другим думать, что она совершенна. Эта маска перекрывала все дыры в душе и доступ к ним, как перекрывают во дворцах от людей неотреставрированные комнаты. Она всегда думала, что и ей удастся когда-нибудь отреставрировать храм внутри себя, но каждый непредвиденный раз леса падали, а древняя штукатурка с потолка осыпалась громадными кусками и разбивала о землю лики святых. Но девушка почему-то верила, что все равно отреставрирует его, даже будучи проклятой с рождения. Теперь платье. Купленное двумя неделями ранее, она лежало нетронутое, будто выжидало особого случая. Но разве будет случай особеннее этого? Подруга еще в магазине говорила, что её спина в нем выглядит просто потрясающе. И эта же подруга попросила оставить её сегодня же, расстроенная случившимся денежным несчастьем с ней и ее молодым человеком. Ничего, после попыток поддержать девушка оставила её, прикрыв полным пониманием трещину в колонне внутри себя. Эта трещина не была похожа на трещину в Иерусалиме, в её собственной не было ничего святого: из трещины бился ключом отнюдь не огонь, а самая настоящая кровь. Но она не беспокоила. Кровь оттуда лилась постоянно, чем уже знатно надоела обладательнице колонны. Хотелось романтики, свечей, джаза и вина, но тогда её покой очернили бы другие люди. Нет, она не позволит им сделать этого, не позволит отведать и кусочка её тыквенного пирога. Горячая вода в душе будто перенесла в другой мир. Мысли здесь приходили быстрее. Ей причудился облик настолько дорогого и далекого человека, что лицо её приобрело расслабленный вид. Они танцевали. Что-то джазовое. Он увлек её за талию и закружил, подстраивая под ритм музыки, мелодия которой была критически знакомой. Фантазия развеялась, стоило прохладе пробежаться чужими пальчиками по её плечу. После душа ей нравилось рассматривать себя. Она любила и одновременно ненавидела все: добрые скулы и карие глаза, мягкость и пышность волос, родинки на животе, нездоровую бледность и генетическую чистоту лица, округлый нос, стройные плечи и талию, широкие бедра и наивный блеск зрачков… От кожи обычно несло ароматом топленого молока, но не сегодня. Сегодня она не будет рассматривать,иначе люди, стоящие на улице, заметят ее скромную фигуру в окне. Но фантазия, проворная и реальная, уже сбросила с неё фиолетовое полотенце, обвила крепкими руками грудь и бедра, поцеловала в шею и приказала прогнуться в спине, покорно оперевшись руками о столик перед зеркалом. Замерзла. Переоделась. Золотистый кулон, купленный по скидкам в магазине косметики, не застегивался, потому что мешали длинные ногти. Но сегодня она была упертой. Кулон сюда подходил, к нежному шелковому платью на бретельках. Никто не станет спрашивать, настоящее ли золото и настоящий ли шелк, потому что на вечеринку был приглашен всего один непривычно молчаливый человек. Таблетки рассыпались по столу, задетые случайно нежной кистью, о поцелуях в которую она мечтала. Остались волосы. Прежде они были длинными, пшеничными, красными, каштановыми, но подростковый период когда-то решительно толкнул её в плечи. Она не жалела, но зачем-то растила. Остальных убеждала, что оставит длину до плеч, но саму себя убедить не смогла, потому что не знала не только то, какие волосы хочет, но и то, чего хочет в общем. Учеба в одном из самых престижных университетов была бременем, а период взросления оказался настолько переломным и тяжелым, что оставалось только смотреть, как черные тени сжигают и топчут прекрасные полевые пейзажи, развешанные по всему храму. Её сердце вынесли как трофей и выбросили в ближайший бак, ведь она должна понять, что это не они такие, а время такое. Среди этих черных фигур были и любимые очертания, а также девушка, ужасно похожая на нее, съедающая где-то в уголке саму себя. И она никого не винила. Она многое прощала, на многое закрывала глаза. И простит еще. И забудет. Похоронит под кафелем в своем храме, как хоронят грешницу-монашку животом вниз, съест вместе с булкой и вином. Она позволит себе любить людей вновь и вновь, задыхаясь от истинных чувств лишь к их образам, дополненным и усовершенствованным. Окружающий мир был бреннен и скучен, потому она с удовольствием хваталась за палитру иллюзий и кисть, склеенную из лжи. Единственное, что она не могла раскрасить, таилось в уголках сводов. Там пылился страх быть несовершенной, там расползалась мания перечитывать собственные диалоги во имя поиска изъянов и их истребления. Она никогда не была удовлетворена, к сожалению, даже сегодня. Ей хотелось рыдать, в носу стало влажно, а поджатые под ягодицы пяточки белели от холода, но сегодня было запрещено, а посему улыбка, нарисованная прежде, растягивалась против воли на красивом лице. Она не смогла бы зарыдать. Она давно этого не делала, просто не могла. Совсем недавно обрушился свод внутри, а над потонувшим кораблем не плачут – окружающие уверяли, что пережили это, что это не страшно. Ладно. В пяточках закололо, а вода в бутылке кончилась. Не хотелось идти за новой. Справится и так. Устала. Съела шоколад. Иногда она сама не понимала, почему в ней нежится столько чувств, как спутавшийся клубок нитей, и не могла дать ответ на один вопрос: они настоящие? Хотя вопросов было больше: «Нормальные ли они?», «Испытываю ли я злость или же это обида?», «Почему все вокруг причиняет боль?», «Что со мной не так?», но ни один из них не волновал ее больше того. Её заставили поверить, что тот вопрос важнее всего. Но истинно и верно, будто написано в священной книге, было бы задать себе иной, объединяющий вопрос: «Кто я?». С детства он её волновал, как волновал и каждого человека в жизни, она поставила целью дать ответ на него, но так и оставила эту цель забытой, отвлекаясь на ненужные обыденные вещи и прокрастинацию. Последние дни пролетали быстро один за другим. Она уже и не замечала смену времени, даты, погоды за окном. Она не жила, она существовала, но продолжала склеивать отвалившиеся у барельефов носы. «Зачем?». Наверное, потому что всегда верила только в хорошее и беззаботное будущее, оставшись все таким же ребенком в характере. Не хотела расстраивать маму и самого дорогого друга, ведь являлась для них причиной жить. «Может, я и для кого-то еще являюсь причиной жить?» — позволила себе эгоистичную мысль, поставила на ряд ступеней выше. Ах, она просто не могла разрешить себе примерить смерть – иначе другие не насытились бы пирогом. Других было много, слишком много, но никто не был ей ближе, чем она себе. И все же она считала себя одинокой. Только ей это нравилось. Фантазия чужими руками сжала ей горло и укусила в лопатку, горячо шепча неприличные слова прямо в ухо. Похожим образом её кусал спасенный с улицы в августе котенок. Он тогда чуть не осуществил одну из самых интимных фантазий – бросился под машину с такой решительностью, что наконец заразил и её ею. «Плевать». Спина хрустнула, сердце билось все медленнее. Никакой бумаги с обвинениями или извинениями, никакой театральной пышности. Выключила свет, прилегла. Уважаемый читатель подумает, что она просто глупа и эмоционально нестабильна, слишком юна для такого резкого шага; он окажется прав, осудив её мысли и импульсивное поведение, а также последнюю проглоченную со всей выдохшейся любовью, отчаянием и болью таблетку снотворного. Заключительная строчка была напечатана. Она не жалела. Она уснет, где-то далеко-далеко внутри стыдя себя за убийство оставленных людей и счастливое будущее, в которое верила и которое больше не светило пламенным блеском в карих глазах и добрых руках, готовых поддержать отчаянно падающих наземь и молящихся. Она не была исключительной. Она была человеком. Ее звали Ева.