Мы

Не то что бы карантин и закрытие границ могли его остановить, но одно дело — деловые поездки и совсем другое — бросить чемодан в багажник такси, рухнуть на заднее сиденье и отключить голову, любуясь повернувшими к весне Альпами. Дела шли неплохо, силовая составляющая в эти два года практически сошла на нет, и основной головной болью были айтишники корпорации, которых набрали за время удаленок и карантинов, и теперь не знали, что с ними делать. Провозгласить, что «мы цифровой гигант и нам нужны цифровые продукты» — это одно, а вот войти в совершенно новый сегмент рынка — что-то совершенно противополножное. Финансовые инструменты, дерево, золото и микросхемы, конечно, никуда не делись, но все это работало как отлаженный механизм, не требуя того специфического вмешательства, которое мог обеспечить только Вадим и его ребята. Короче, Вадим решил, что и ему полагается отпуск, зашёл в кабинет босса, получил в лоб «занят, на этой неделе не нужен» и решил, что позвонит из аэропорта. Вадим повертел фотографию билета в редакторе, стараясь сделать его нечитаемым, и усмехнулся, представив как полетит в стену телефон, когда Алтан поймёт, что сам отправил его и предъявить нечего. Вотсап пиликнул почти сразу, от Алтана пришло короткое «Ок». Вадим, удивившись, хотел было набрать, но вдруг решил, что, наверно, и правда, перестал быть необходимым звеном, и встроить в новую сверкающую пирамиду идей и побед его не очень-то и хотели. Мысли о том, что ему все меньше места в легализуемом бизнесе правильного мальчика Дагбаева, приходили все чаще. И эта поездка имела прямое к ним отношение. Перемены зрели и нужно было выскочить раньше, чем тебя решат выкинуть. Лучшие решения к Вадиму приходили, когда он переставал думать о проблеме, поэтому, выкинув к черту из мыслей Дагбаева, он слушал, как шасси самолёта касаются австрийской земли. За окнами иллюминаторов, на горизонте, дрожала утренняя дымка. Наконец-то он прилетел сюда без обязательств и ограничений, как мечтал когда-то на первом курсе, просто дышать, смотреть и вспоминать. ××× Закутавшись в длинное кашемировое пальто, в костюме и очках Вадим (здесь, на этот раз— Волдхар) не вызвал особого интереса. В Германии и Австрии ему всегда было просто в столичной толпе. Он в совершенстве владел немецким и его жёсткий прусский акцент вызывал интерес у австрийцев и баварцев с мягкой шелестящей речью. Вадим — Волдхар — остановился в историческом отеле на Ринге, в какой-то паре сотен метров от Хофбурга. Его заселили, не дожидаясь времени, кофейня на крыше открылась чуть раньше положенного и теперь он вдыхал мартовский запах просыпающегося города с тонкой нотной венского меланжа. «Алтан бы обязательно нахмурился и сказал про детские привычки и неподобающие вкусы, а потом отобрал бы кружку и выпил в два глотка, " — подумал Вадим, безмятежно улыбаясь. Планов не было, но Вена была прекрасна, и, позавтракав, Дракон решил брести до первого места, в котором щелкнет такое недоступно раньше "хочу". Он перешёл Ринг, направляясь ко внутренним дворам Хофбурга, вышел в сторону Королевской улицы через великолепные кованные ворота, затем свернул к Штефанкирхе. Здесь пару лет назад в 4:30 утра, прямо перед величественной махиной готического собора, истекая кровью, осел ублюдок, решивший, что Алтана привезли на переговоры в качестве приятного бонуса и милой игрушки для гостей. Сколько змеенышу тогда было? 20? Его золотейшество так разозлилось и испугалось, что высосало 3 чашки кофе со сливками вот здесь же, в любимой еще австрийскими монархами кофейне Julius Meinl. Через пару часов после того, как убрали труп. А потом весь день грыз шоколадный грильяж и требовал Захер торт. Захер они нашли в Моцарте — ставшей туристическим аттракционом кофейне. Напротив ступеней в галерею Альбертина. Была осень, но они сели на улице, Алтан упрямо кутался в одеяло, салфетки и десерты сдувало со стола, но мальчишка отказывался двинуться с места. Вадим тогда подумал, хорошо бы здесь оказаться одному, чтобы зайти в заветную Альбертину по её расписанным рекламой кувшинок Моне ступеням и утонуть в десятках коллекций и выставок. И вот сейчас он стоит напротив музея, а думает об Алтане. Вадим с детства выучил: если тебе хреново — значит у тебя есть время переживать, значит ты ничерта не делаешь. И выход один — пойди и сделай. На следующие 3 часа он был пожран Альбертиной. Уже на выходе в голову пришла мысль, что самое время для сецессиона. Вена славилась стилем С. и грешно не проявить историческое любопытство к тому, как его безумные авторы выживали в столице и где теперь нашли место плоды их подхалимажа к великим мира сего. Плоды были разбросаны по городу и к отелю Вадим вернулся в двенадцатом часу ночи. Ни усталости, ни скуки не было, была приятная долгожданная пустота, и он решил пройти по Рингу до памятника величественной бабке, Марие-Терезии. Накрапывал мелкий дождик, но было скорей свежо, чем холодно, поэтому он брел, не останавливаясь, час, может два, забыв о цели. Второе возвращение к отелю пришлось на глубокую ночь. Один день свободы, а Вадим не смог его провести без мыслей о последних 5 годах своей работы. Зависим. Профнепригоден. У него, оказывается появилось слабое место. Ахилесова пята бесчувственной скотины. Когда, как? Какого черта он не заметил, а может заметил, но так ловко скрыл от себя? И возвращаться было некуда. Он там не нужен, а уйти не может. На Вадима вдруг накатили странное чувство — сердце сжалось, резким толчком отдало в грудину, и острой болью ошпарило изнутри. Шаг, ещё шаг, он не понял, как оказался на коленях, ещё вдох, и — темнота. ××× Дракон с трудом разлепил глаза. Свет оглушал, звук слепил, рядом заголосили на немецком, забегали, что-то пикало слева. К нему наклонился кто-то, черты лица плыли. — Дракон, ты слышишь меня? — его звали на русском — видишь? Вадим, ты хоть что-то видишь? Голос дрожал, Вадим никак не мог узнать, или вспомнить. Тело затекло, но катетеры мешали двинуться. Его посетитель, видимо, понял проблему, и крикнув, что сейчас позовёт медсестру, выбежал. Когда вернулись, он уже мог видеть. — Алтан, что ты здесь делаешь, — ровно спросил и безучастно посмотрел на мальчишку. Дагбаев поджал дрожащие губы и зачем то указал медсестре на Вадима. Та сказала, что ему нужно выйти. — Подождите! Вадим! Пожалуйста, не волнуйся! Всё будет хорошо, правда, все будет хорошо! Мы, мы ещё… Когда Алтан вышел, Вадим поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел босса по-настоящему расстроенным, вот таким, с красными слезящимися глазами, плотно сжимающим кулаки. Испуганно ловящим его взгляд. — Ну, молодой человек, доктор сказал, что ваше пробуждение спасло вас от реанимационной палаты, так что давайте посмотрим, как наше оборудование и вы поедите. — Что со мной? — Инфаркт, милый мой, инфаркт. Только ты об этом сейчас не думай. Доктор разрешил сказать мне это, так как дела неплохие и повреждение маленькое. Полежишь, потом на реабилитацию — и снова в свою качалку. «Всё будет хорошо, значит? Мы, значит? " — Вадим вдруг растянул в улыбке потрескавшиеся губы, — «Мы». ××× — Вадим, аккуратно, я не удержу тебя, если споткнешься! — Алтан сердился, как с ним было всегда, когда он сильно переживал, но врачи дали чёткие указания, как себя вести с пациентом на реабилитации. По-привычке шипел, но тут же до слез закусывал губу, испуганно заглядывая в глаза Вадима: не навредил? Вадим второй месяц отдыхал на Баденском курорте. Это, конечно, был профилакторий кардиологического центра, но его жизнь дала изящный контраст. Первая неделя после госпитализации прошла как в тумане: он просыпался и видел тёмную макушку на сгибе локтя, засыпал с холодными пальцами в руке, и его, в общем-то, не волновало, что с ним и что будет дальше. Ко второй неделе врачи сочли его выжившим и перестали глушить лекарствами. Вадим задумался, как не превратиться в инвалида на шее у ребёнка. Рекомендации врачей были конкретными и исполнимыми. Вся его жизнь была гимном дисциплине, поэтому уже через месяц врачи объявили, что шрам на сердце — меньше, чем ожидалось, и хорошо зарубцевался, а значит пора было восстанавливать форму. Алтан понемногу перенёс все свои дела в виртуальную плоскость — пристроив, наконец, айтишников к делу — и почти не отходил от Вадима. Вадим первое время боялся, что вдруг осознанные чувства усугубятся и он привыкнет так, что не сможет без Алтана дышать. Но быстро признался себе, что дышать не мог уже в аэропорту. — Мы с тобой как эти немецкие дедки с их азиатскими бабульками, — хохотнул Вадим, беря Алтана под локоть и переступая порог гиацинтового садика. — Вадим, — картинно вздохнул его спутник, — я буду записывать, за что тебя стоит отделать, и верну все долги, когда ты поправишься. За шовинизм, расизм, нарушение субординации — отдельными пунктами. А кстати, — Алтан прикусил губу, — ты знаешь, что здесь браки между мужчинами регистрируют?