海風

Юта вдыхает. Дышит размерено, чередуя вздохи через нос и рот, прикрывает глаза, безшумно глотая воздух. Юта дышит, сдерживая порыв поддаться коленями на землю и задохнуться кашлем. Сжимает дрожащие ладони, чтобы они не сорвались, не поползли по телу к шее, не оплели ее пальцами, не начали душить, раздирать. Юта выдыхает. Поправляет выпавшие на лицо пряди кротко, мимолетным движением внешней стороны кисти — не дотрагивается пальцами. Одно соприкосновение — и руки жадно вцепятся в волосы, неспособные разжаться в судорожной истерике. Разорвут голову на кусочки, если первее них это не сделают мысли, пробегающие шумным гулом под опущенными веками. Юта открывает глаза. В них — бездна и мертвое море. Беззвучный ураган и буря. Плещется, хохочет зазывным бризом, оседает волнами мурашек на руках, спине, затылке. В них — шторм и безмолвное помогите. Такое не произносят между всплесками воды, не заглушают спокойствием во взгляде. Такое кричат, таким оглушают, из последних сил плюют. Раздирают горло, желая быть услышанными. Такое не должны шептать. Пытаться выговорить, заплетаясь в звуках и буквах, сжимать губы, пока маленькие капли стекают по щекам глухими сигналами «sos». Кивками извиняться за глупость. Рыдать сильнее. Тише. Слова о помощи мигают на ресницах. Норовят сорваться с языка, дразнят, оставляя гнилое послевкусие и застревая комом в горле. Желание зацепиться за любой спасательный круг потрескивается на кончиках пальцев. А пальцев, в общем-то, осталось от десятка лишь половина. Вот, похоже, до чего доводят жалобные вопли. Он привык. Пугает не беспомощность — смирение с ней. Собственная слабость сковывает бездействием. Безмолвием. И Инумаки молчит. Юта кричит. Растягивает рубашку, до крови прикусывает губы. Сжимает лицо в ладонях, впивается в кожу ногтями, раздирает. Его трясет. Штормит. Мертвый штиль размывается перед глазами, обернувшись неспокойным течением — тоже мертвым. Он не успел. Опять. Он ничем не смог помочь, он не оказался рядом в нужную минуту. Остался самым невредимым среди остальных, совершенно безнаказанно. Несправедливо. Неоправданно. Юта давится кашлем вперемешку со смехом. Падает на землю. Смех — тоже не должен звучать так. Им не должны задыхаться, им не должны истекать. Смехом успокаивать нужно, мягко хохотать на ухо, щекотать шею концами передних волос, обнимать нежно, небезответно. Покрывать чужие всхлипы мягкими вздохами. Смех — одно из немногих, чем он способен поддержать. Смех — качество, одно из многих миллиардов других, что Оккоцу так любит в Инумаки. Юта выхаркивает комок крови. Инумаки кричит. Кричит, корчится от боли. Он полностью лишился руки, но не может лишиться еще и самообладания. Сдавливает горло, пытаясь замолкнуть — нельзя. Не позволено — засекут враги. Рыдает, зажимая рот ладонью — голосовые связки рвет сильнее, чем обычно. Он — не море, не река — озеро. Пещерное, лесное, луговое. Вечно тихое и покладистое, таящее в глубине своей несметные богатства. На дне — камни плоские — вставь в патефон и заменят любые музыкальные пластинки. На берегу — ракушки мелкие, завитушные. Связываются с братьями-сестрами старшими — передают глуховатый гул моря. Инумаки задыхается. Ракушки в кармане стираются в труху и сыпятся на траву. Вместе с ними морской ураган уносит песок в родные края, оповещая родных о бедствии. Шорох. Нападение сзади. Оккоцу подхватывает катану и тонко срезает проклятию голову на обороте. Инумаки — вымотанный, неспособный собрать оставшиеся осколки своих морских сокровищ воедино — молчит. Юта — запечатывая свою слабость, всплывшую с приливом, на дне бездны — разделяет это молчание вместе с ним. Они все еще на войне. Слезы — маленькие ручейки. Судорожный смех — хриплые мигания маяка. Пора бы заменить лампочку — скоро мертвецы из глубин снова отправятся забирать души морских путников.