Моя огненно-рыжая госпожа!

«Пишу тебе, зная, что ничего хорошего из этого не выйдет, но просто не могу так больше… Понимаю, что неправильно, но разве имею ли я контроль над сердцем? Разве я приказала своей душе жить тобой, любить тебя? Ты, словно пламя, согреваешь мое существо, тем самым постепенно сжигая меня до тла… Но я клянусь, до последнего вздоха я буду принадлежать тебе вся без остатка. Ты даже вообразить не можешь, с каким трудом я призналась себе в этом! Хотя я и сама несовсем себе это представляю… О, милая моя, Хюррем! моя огненно-рыжая госпожа… Сердце мое навеки жестоко разбито твоей улыбкой. Твои глаза заставили меня продать душу дьяволу… Твоя ненависть в глазах — хуже смерти, хуже любых мучений… Ведь главное мучение — это знать, что ты никогда не прочитаешь этих строк и не узнаешь о моих чувствах, до которых тебе скорее всего нет дела…» Махидевран оглядела только что написанные строчки. От подступившей к горлу горечи, она едва могла дышать, сердце сжалось, в груди была дикая пустота. Слезы одна за другой скользили по усталому лицу женщины, падая на исписанную бумагу. В груди будто постепенно таял лед, царапая сердце острыми краями… Бессонные ночи давали о себе знать: впавшие щеки, пустой взгляд… А что творилось у нее в душе, когда она сталкивалась лицом к лицу с н е й… Лихорадочный блеск в глазах, искусанные в кровь губы, пульсирующие вены и бешено бьющееся сердце… Все это она научилась прятать под грубостью и колкостью фраз, не давая чувствам даже на миг показаться наружу. Из размышлений ее вывел какой-то шум. Она прислушалась — в дверь кто-то стучал. Быстро вытерев слезы, она смяла листок и бросила в сторону камина. Но дувший с балкона ветер отнес бумагу в сторону, не дав пламени поглотить этот поток признаний… В покои в этот же миг зашла Дайе. Она сказала что-то про Валиде, про Мустафу… Махидевран толком не разобрала, но поняла, что самое верное решение — идти вслед за хатун. И женщины вышли, оставив смятое письмо лежать посреди комнаты, изредка обдуваемое порывами ветра. Быть может, никто бы так и не увидел сочинения Махидевран, если бы в комнаты не заглянула раздосадованная ссорой с Сулейманом Хюррем. Зашла сюда она по ошибке, попросту перепутав покои, но, увидев на полу смятый листок, заинтересовалась и подняла письмо. Она пробежалась глазами по строчкам. На мгновение ее окутал дикий озноб. Руки затряслись. В голове был сплошной туман. Хюррем не могла поверить, что это все взаправду. «Ка же… Как же так?» — думала она, быстрым шагом расхаживая по комнате. Сердце колотилось так, что заглушало все звуки вокруг. Из груди непроизвольно вырвался шумный выдох. Казалось, башенка ненависти внутри стремительно рушилась: кирпичик за кирпичиком… И с каждым кирпичиком Хюррем все больше жалела бывшую соперницу. Эту женщину ненавидеть она больше не могла… Все вдруг стало в миг понятно… «О, Аллах, зачем я вообще взяла эту записку?!» — только и думала Хюррем. Она любила Сулеймана. Определенно любила. А Махидевран… Ей, бедняжке, видимо предначертано всю жизнь страдать от безответной любви… Будучи в состоянии глубокого удивления, Хюррем будто выпала из реальности и не заметила, как Махидевран вошла в покои. Внимание на нее рыжеволосая султанша обратила только когда та издала негромкий крик от неожиданности, а затем, закрыв рот рукой, почти совсем неразборчиво прошептала: — Хюррем… Хатун обернулась и застыла, увидев автора столь неординарной записки. Она тут же отвела взгляд и, небрежно кинув письмо на пол, хотела уйти, но рука темноволосой схватила ее за предплечье, и Хюррем вынуждена была остановиться. — Махидевран, пусти. — сказала она хриплым дрожащим голосом. Но та лишь сильнее сжала ее руку. — Ты прочитала, да? — спросила она без какой-либо надежды на отрицательный ответ, который разумеется таким не был. Хюррем качнула головой и, вырвавшись из рук темноволосой, бросилась к двери. — Да постой же! — крикнула Махидевран. — Ты ничего не скажешь? — с печалью в голосе добавила она. Хатун молча выбежала. Султанша ещё долго смотрела ей вслед, а затем на закрытые двери, затем наклонилась и, подняв записку, в ярости разорвала ее в клочья. Руки были сжаты в кулаки, брови беспомощно сдвинулись, ноздри подрагивали, пропуская быстрые тяжёлые вдохи. Слеза скатилась по ее раскрасневшемуся лицу, затем другая, третья… Минуту спустя женщина сидела на полу в углу, закрыв лицо руками, стараясь кричать так, чтоб никто не слышал… А кричать хотелось. Не просто кричать — выть от боли и отчаяния, понимая, что она навсегда останется один на один со своими чувствами.