Сильнее, чем кажется

      Сичень сорвался. Впервые за столько лет сорвался и не смог себя контролировать. Пятнадцать лет молчал, терпел, заковал себя в цепи и даже не пытался вырваться. Но он не мог больше терпеть. И это не оправдывает его отвратительный поступок. Его ничего не оправдает. Он ранил того, кого защищал ценой всего. Он посмел посягнуть на то, чего не заслуживал. Он был отвратителен сам себе, черт возьми.       Пятнадцать лет назад он влюбился. Точнее, сначала это был просто интерес, возникший даже не к нему. Его интересовал тот, кого невольно выбрал брат, а потом внимание привлек он и… Сичень больше не смог оторвать от него взгляда, неизбежно влюбляясь все больше. Любил его до мелкой дрожи и почти полного отсутствия контроля. Хотел так много и не смел даже заговорить. Хотя, у них было несколько бесед. И Цзян Чэн поразил его своим интеллектом, ненавязчивым чувством юмора и… Ладно, признаем честно. Тогда в голове у Сиченя было только одно слово — «милый». Сичень до сих пор не может понять, как Глава Ордена Цзян мог показаться ему милым, но факт остается фактом — он до сих пор, когда слышит его имя, в голове только слово «милый» и остается.       Это вообще нормально — любить человека, с которым беседовал от силы пару раз?       Когда они стали Главами Орденов, стало проще и сложнее одновременно. С одной стороны, они постоянно сталкивались, разговаривали на серьезные и не очень темы, гуляли и вместе отправлялись на Ночные Охоты. Сичень мог смотреть на Цзян Чэна, разговаривать с ним, иногда касаться, словно случайно. Мог осторожно играть на Лебин в гостинице, прикрываясь ежедневной практикой, мог наблюдать, как Цзян Чэн расслабляется, прикрывает глаза и наслаждается мелодией, снимающей головную боль.       Но с другой они — Главы Орденов, они просто обязаны подарить своему Ордену как минимум двух наследников. Они не могли быть вместе ни при каких обстоятельствах и вместо того, чтобы причинять обоим боль, было бы лучше просто молчать.       Но он, знаменитый своей выдержкой, сорвался. На самом деле, ничего такого даже не произошло. Он просто… Просто не смог терпеть после шутливой фразы Цзян Чэна о том, что тот хотел бы «жену как Цзэу-Цзюнь». У него просто крышу сорвало, когда он услышал такие сладкие, но горькие слова. Он даже не понял, в какой момент оказался рядом и накрыл чужие мягкие губы своими. Очнулся почти сразу, стоило только в голове появиться мысли о том, что они не такие, как он себе представлял. Он думал, что губы у Цзян Чэна грубые и поцелуй тоже будет грубым. Но прикосновение получилось неожиданно нежным, почти неощутимым.       Сичень почти дернулся, желая отойти и не причинять неудобств любимому. Но стоило открыть глаза, как он увидел его, едва заметно покрасневшего, настолько очевидно довольного, что это почти сорвало все тормоза. И поэтому он углубил поцелуй, немного грубо толкнулся языком, тихо простонал от невообразимой сладости. Поэтому он, все еще не в себе, перенес Цзян Чэна на кровать, привычным и несколько неосознанным жестом заставляя талисманы заглушения звука разлететься по комнате и активироваться.       Но на следующее утро, стоило только проснуться, как на него накатило осознание содеянного. Осознание, что Цзян Чэн вырывался, что он плакал. Что он, Сичень, причинил ему боль.       Он ушел, оставив на листочке бумаги короткое «Простите». Закрылся в уединении по неизвестной для других причине. Проводил сутки над гуцинем, как никогда понимая брата.       Тот, кстати, пришел почти на следующий день. Коротко спросил, может ли он чем-то помочь и, получив отрицательный ответ с вымученной улыбкой, замолчал.       Они всегда хорошо понимали и чувствовали друг друга, вот и сейчас Ванцзи пронзительно смотрел на него, ясно видя себя. Ванцзи знал о влюбленности брата — ему никто не говорил, но, как уже было сказано, он прекрасно его чувствовал, — и поэтому мог сказать, что дело в Цзян Ваньине. Помолчав еще некоторое время, он словно принял какое-то решение и вышел, церемонно поклонившись Главе Клана.       Сичень не знал, что Ванцзи уже на следующий день прибыл в Пристань Лотоса и попросил встречи с Главой Ордена. Тот примчался почти сразу, показательно недовольный. Но, будь здесь Вэй Ин, он бы сразу сказал, что тот волнуется и места себе не находит. Спустя пятнадцать минут разговора, Глава Ордена сорвался в Облачные Глубины, почти рыча на всех препятствующих ему.       Зато Сичень знал, что Цзян Чэн, разозленный, обиженный, но немного счастливый, оказывается, очень наглядно демонстрирует свой богатый словарный запас. Спустя только пять минут монолога диалога Сичень узнал множество новых слов, причем всего от парочки из них дядя упал бы в обморок. А еще Сичень узнал, что Цзян Чэн предпочитает действовать, а не говорить, особенно если это касается его чувств. Поэтому на неожиданный, яростный поцелуй он ответил со всей возможной нежностью, а на смущенное, едва слышное «Люблю» — счастливой улыбкой и объятиями.       Правда, он еще не знал, что чуть позже, стоит только Цзян Чэну отойти, как ему тут же устроят разбор полетов, в красках объясняя, в чем именно он не прав и что Сичень остановился, когда Цзян Чэн попросил его об этом, что он ласково вытирал слезы большими пальцами и хотел все закончить, несмотря на слова Цзян Чэна, что все в порядке. Цзян Чэн, все еще в порыве гнева, невольно выкрикнул «Ты правда считаешь, что я бы позволил сделать что-то, чего не хотел?!»       Только тогда до Сиченя дошло, что Цзян Ваньинь, между прочим, считался одним из сильнейших в их поколении, что они не раз проводили небольшие тренировочные бои и Цзян Чэн побеждал шесть раз из десяти, что Цзян Ваньинь, как и он сам, прошел войну, что Цзян Чэн сильнее, чем кажется. Только тогда до него дошло, что Цзян Чэн был абсолютно не против и сейчас он тоже не против.       На следующий день Цзян Чэн, с трудом вставая с кровати и опасливо глядя на довольного, но все еще откровенно голодного Сиченя, пытался понять, каким образом его спич о том, где именно Сичень был не прав, превратился в ночь непотребств, благо выносливость у обоих была более, чем просто хорошая.