Связывание судеб

      Воспоминания такие прекрасные и такие печальные одновременно. Когда ты вспоминаешь что-то — не обязательно плохое или же, наоборот, хорошее — ты как будто бы переносишься в прошлое. А моменты из детства никогда не забываются: они чисты, как белый холст художника, который ещё не принялся за роботу. Он все смотрит на него, обдумывая идею; и вроде вот, муза посетила его. Он подносит кисть руки к холсту и хочет сделать первый набросок, но тут же отдергивает руку, продолжая сидеть и ждать какого-то нового порыва вдохновения. И как только он все же начинает, шедевр постепенно, не сразу, вырисовывается, приобретая понятные очертания. Постепенно накладывается краска, делая картину яркой. Такой же, как и сама жизнь.       Дазай стоит напротив обветшалого здания. Его стены с потрескавшейся краской выглядят жутковато. Крыша совсем прогнулась и в некоторых местах видны небольшого размера дыры. Окна на месте, что достаточно странно. Но может зданию просто повезло не попасть под так называемый обстрел сорванцов, которые так и норовят устроить какую-нибудь пакость.       Если отвести взгляд от дома, то можно увидеть обширный сад спереди — гордость старых хозяев, которых так не понаслышке знал Дазай. Жаль, что от самих клумб ничего не осталось. Много лет назад на месте теперь здешних сорняков росли многочисленные растения: начиная от цветов, заканчивая различными кустарниками с вкусными плодами. Вкусными, потому что Дазай сам ел их, и знает этот незабываемый аромат и сладость вместе с кислинкой, оставляемую на языке.       Поправив свой рюкзак на плече за лямку, поудобнее его расположив, он достал из заднего кармана синих джинсов ключ. Маленький и потертый, он полностью подражал дому, коему и принадлежал. Дазай ещё раз посмотрел на ключ в своей руке и подбросил его вверх, тут же ловя и сжимая. Он поднёс его к внушительному замку, что висел на калитке забора и открыл. Это было не то чтобы сложно, но из-за ржавчины да и возраста достаточно заморочисто.       Скрипучая калитка открывается, но трудно, будто ей что-то мешает. А Дазай, наконец, делает свои первые шаги на территорию дома, оглядываясь назад. Но там ничего нет — напротив дома раскинулось старое дерево, ветки которого настолько сильно перекрестились, мешая друг другу, что не видно пейзажа позади него. Оно единственное выглядит дико по сравнению с остальными аккуратно подстриженными кустами и небольшими деревьями, посаженными недавно.       Чуть прохладный ветер поддувает ему в спину, отчего футболка прилипает и обволакивает его. Голову припекает солнце, и в дуэте с лёгким дуновением это просто божественное удовольствие. Шатенистые волосы развиваются, становясь ещё более мягкими и закрученными на концах. Дазай прищуривает глаза от солнечного света. Ох, этот прекрасный пригород Калифорнии! Это место со столькими воспоминаниями и, на удивление, все они приятны и радостны: такие же яркие, как солнце, лёгкие и непринуждённые, как ветерок.       Дазай отважно пробирается сквозь заросли уже бывшего сада, перешагивая через потрескавшуюся плитку, что в некоторых местах совсем торчит кверху. Он точно помнит, что чуть в глубине сада был небольшой колодец, и, не дай бог, память подведёт его и он попадётся в такую коварную ловушку. Но всё проходит вполне гладко. Теперь Дазай стоит на старом деревянном крыльце, на месте поскрипывающих досок.       Дверь открывается и взору представляется внушительных размеров прихожая, прям как в старых фильмах, где она будто бы самый настоящий бальный зал, занимающий центр первого этажа. Это помещение является проходным во все остальные комнаты, соединяя их. Пыль везде: она на полу, на столе, что стоит буквально у самого входа, на зонтике, что продолжает висеть все также на своём месте — специальной вешалке для верхней одежды, на красивой люстре, низко висящей под потолком. Пыль пропитала это место, она летает в воздухе и уже понятно, что избавится от неё будет не очень лёгкой задачей.       — Бог ты мой, кажется, когда я последний раз посещал это место, здесь было почище. — он оттирает руки о свою футболку, перед этим проведя пальцем по выключателю. Наклонившись ниже, он заглядывает под специальную полку для обуви и чихает. Дазай опустился на колени, протягивает руку вглубь и достаёт оттуда коробку, потертую и старую.       — Оу, вот этого я не ожидал увидеть. Думал, что бабушка их давно выбросила. Она же их просто ненавидела! — он смеётся сам с собой, а говорит будто с каким-то старым другом, которого давно не видел. Товарищ, встречу с которым ждал и боялся одновременно.       Открывает, поддевая отлепившийся скотч ногтем, а потом яростно разрывает и без того несчастную коробку. Оттуда выглядывает потертая пара кед: они чёрные, на носках видны небольшие дырочки (кажется кто-то с большим энтузиазмом бил ими по футбольному мячу), белая подошва уже не белая, скорее желтоватая с зелёными пятнами от травы, но завершает этот обычный образ не очень броской обуви — яркие разноцветные шнурки. Их ещё в пятнадцать подарил ему его друг — местный мальчишка, и они вместе расхаживали по улице с ними, гордо задрав подбородки. Ведь ни у кого таких не было.       Приятно защемило в груди, прям как тогда, при первой встрече. Он бы с удовольствием снова с ним встретился, но не сказать, что их объединила дружба, скорее что-то более серьезное, но неоднозначное (до определённого переломного момента).       Дазай поднялся с колен, оттряхивая ткань штанов. Кеды он нежно положил на полочку, на самый вверх, как настоящий антиквариат. Последовал тяжёлый вздох и чих.       — Если мне здесь нужно найти эту гребанную бумажку, то это будет долго. Может хоть чуть пыль протереть? — он пинает ногой какой-то гвоздик, лежащий на полу.       Оглядываясь и поворачиваясь корпусом, будто выглядывает, никто ли за ним не следит. И в следующую секунду он хватает рюкзак за лямку, даже не накидывая на плечо, и бежит к лестнице, быстро забираясь по ней. Дазай бежит и тихо посмеивается, едва вписываясь в пролеты на лестнице. Он следует по коридору, разгоняется и скользит по паркету на втором этаже и просто влетает в самую дальнюю комнату.       Эту комнату он знает очень хорошо, ведь жил здесь, бывая в гостях у своих дедушки и бабушки. Она все такая же: стены отдают красивым благородным синим, постель заправлена, но подушки выглядывают из-под тонкого одеяла, покрытого слоем пыли.       Увидев весь беспорядок, что тут творится, он кинул рюкзак на стул, даже предварительно его не протерев. Кажется, хотя бы этой комнате нужно чуток воздуха, ну и как бонус, не так много мусора на полу и пыли. Он подходит к окну и поддергивает за шторку, открывая взору окно, сразу же приоткрывая форточку. Дазай и забыл, какой отсюда прелестный вид. Всё как на ладони — такое маленькое и яркое, словно картинка из глянцевого журнала. Он оттряхивает покрывало от пыли, но она никуда не уходит, а лишь поднимается в воздух и застывает, заставляя Дазая ещё раз чихнуть, только громче.       Ладно, все! Клининговая компания самого Дазая Осаму наведёт здесь красоту. Красоту, которую даже его бабушка не застала в этой комнате, и на сегодня — это его почетная миссия.       Дазай включает погромче музыку какой-то непопулярной группы и берётся за тряпку и швабру, что откапал в кладовке. Он пританцовывает в бит мелодии и подпевает, специально потягивая окончания строчек как можно громче. Его все равно никто не услышит, максимум — соседи, да и то, он как-нибудь отмажется — не впервой. Уборка на удивление идёт гладко, правда столько грязной воды он давно не видел! Дазай старательно протирает окна и рамы, один раз чуть не упав со стула, на котором стоял для удобства. Откинув старое одеяло в сторону, чтобы попозже его постирать (про это он благополучно забудет), он наконец-то садится на матрас кровати. Уже вечер и он закончил уборку. По его внутренним часам прошло пол века, разрушилась какая-то цивилизация, президенты поменялись раз двадцать, а он все молодой и здоровый, в самом расцвете сил, лежит на кровати и смотрит в потолок.       — Душ… нужен душ. — при мысли о нем стало легче, но Дазай тут же спохватился. Он же наверное в ужасном состоянии, похуже чем весь дом целиком. — Ну, в принципе, выйти вечером и освежится прохладненькой водичкой тоже ничего идея.       Дазай подскочил с кровати и двинулся во дворик. Спускаясь по лестнице и не забыв чуть не вписаться на повороте, он достигает цели. Берет какое-то самое приличное ведро и направляется к кранику, которым раньше Дазай разбрызгивал воду по всему саду. Тогда струйка воды обязательно попадала на дедушку, что собирал ягоды в саду. Он смеялся и просил Дазая все же поменьше находится в холодной воде, а то простудится.       Опять воспоминания, которые невольно греют сердце.       Набрав прохладной водички и освежившись, совсем как в детстве, Дазай накинул футболку на плечо и пошагал в дом. Все же уже темнело, а он ещё даже не поискал то, зачем сюда и направился. Хотя перенос в детство можно считать приятным бонусом, который Дазай не ожидал, на самом деле, получить.       Зашёл в дом, потирая полотенцем, что взял с собой, волосы, ещё больше их взъерошивая. Вместо того, чтобы направиться в свою уже чистую спальню, Дазай решил, что чем раньше он начнёт поиски, тем лучше. Спать он не хотел — поездка его не очень-то и вымотала, но заняться делом надо. Поэтому, сразу же включив свет, Дазай направился к комнатке-спальне в прошлом. Эта была комната его дедушки и именно там, по логике вещей, должен был находиться тот документ, который непонятно зачем нужен (странно, что его не вывезли со всеми ценностями из дома). Только вот его ещё найти надо, да и не факт, что он именно там и нигде иначе.       Ступени несчадно заскрипели, как только нога Дазая вступила на лестницу, ведущую в другую половину дома. И даже в такой момент, когда в доме уже достаточно темно, Дазай не чувствовал страха: того страха, который испытывают дети перед темнотой, в которой может обитать все, что угодно. Нет. Память лишь подбрасывала все новые и новые картинки из прошлого: вот он катится с этой лестницы вниз по перилам, а бабушка беспокоится о том, что он упадёт и обязательно себе что-нибудь разобьёт; вот они с дедушкой играют в игру «кто наступит на меньшее количество ступеней, тот выиграл»; вот бабушка и его мама, которые вытирают ступеньки лестницы, потому что скоро Рождество и все должно быть чисто.       Дазай улыбается и его улыбка самая искренняя за последнее время. Она мягкая и тёплая, а его ямочка на щеке слева теперь видна ещё сильней.       Шатен открывает дверь и то, что он видит, это то, что он ожидал увидеть. Пыль. Много пыли. Но это не то, зачем он пришёл, это уж точно. А вот и он! Столик с двумя ящиками, встроенными внутрь. Его поверхность из тёмного дуба грязная, а в уголке можно заметить засохшее пятно от чернил. Дазай мучается, но все же открывает этот ящик, хотя ему кажется, что его последнии силы иссякли. Ооо, как жаль, это всего-лишь какие-то ненужные бумажки! Дазай берет одну из них и тут же ойкает. Нет, не бумажки, это же письма, да ещё и на его имя! Но имя адресата ещё больше его интригует. Накахара Чуя. Это сладкое, но при этом гордое имя; то, как оно перекатывается на языке невыносимо прекрасно. Дазай тут же распечатывает конверт, но аккуратно, чтобы не порвать марки, которые были налеплены сверху. Но его тут же охватывает мысль и Дазай пролетает рукой дальше в ящик. Сначала он вытаскивает ещё письмо. Тот же адресат и то же его имя. Потом ещё. И ещё. В итоге он сидит на кровати дедушки в окружении пяти писем. И все они от него — от Чуи.       Дазай вздыхает и понимает, что что-то будто колет в сердце. Эти письма... и Чуя... и он не получал их. Значит ли это, что его можно смело считать тем, кто разрушил их и так шаткие отношения? Шаткими они были не потому, что состояли из одних споров и ругани. Нет, ну конечно, это тоже входило в их послужной список. Шаткими они были, потому что качались как качели над пропастью — с одной стороны крепкая мужская дружба, а с другой — поцелуи на закате и даже… да, и такое было. И так, получается, что Чуя пытался связаться с ним, и, возможно, хотел выведать номер телефона, дальше продолжить общение, может даже зайти чуть дальше обычных друзей с привилегиями.       А Дазай... нет, он пытался связаться и тоже отправлял письма и, если его память ещё не подводит, их было два. С прекрасным началом, с текстом и информацией на пять листов и красивой концовкой.       «Такой же красивой, как и сам Чуя» — прибавляет он к своим рассуждения в уме.       Но, кажется, либо адрес был неверный, либо письма от имени Дазая не доходили — вариантов много, но факт остаётся фактом — расстояние их разделило. И от этого становится ещё хуже. Где же сейчас этот рыжеволосый маленький мальчик, с веснушчатым носом и вспыльчивым характером? Хотелось бы знать.       Улыбается печально, вспоминая это милое личико уже даже семнадцатилетнего парня, и его захлёстывает самая, мать его, настоящая ностальгия. Он разворачивает письмо, читая строки, прислонившись к старым подушкам. Кажется, это письмо было отправлено самым последним. Там уже восемнадцатилетний Чуя рассказывает куда поступил, как отреагировали родители на прекрасные оценки, и, конечно же, поливает Осаму-придурка отборным матом, ведь «ублюдок, уехал и даже не пишешь ничего в ответ. Увижу — убью!» Пожалуй, для такого маленького существа как Чуя, иметь в арсенале столько неподобающих слов было вызывающе. Вы так подумаете сначала тоже, пока это рыжие чудо не произнесет грязное словечко при вас. И, о Боже, это самое приятное, что когда-либо слышал Дазай.       Он прямо сейчас ощущает дуновение прошлого у себя за затылком, переносясь в те самые года, когда впервые повстречал Чую. (позже он понял, что забыл закрыть форточку, но не будем же мы портить момент мальчику, правда?)

***

11 лет назад       Наконец сдав годовые экзамены, можно расслабится и не думать больше об этой чёртовой школе, о детях, что там учились, об учителях, что преподавали. Просто уехать в очередной раз в солнечное местечко, как пригород Калифорнии, где Дазай часто проводит время летних каникул. Правда, там он не был предыдущий год из-за болезни его матери. Но это не повод забыть это место, то, где можно по-настоящему почувствовать свободу всеми фибрами души.       Сегодня он собирает чемодан в предвкушении тех самых трех волшебных месяцев — времени, когда он может делать все, что хочет. Именно поэтому он так любил приезжать туда на каникулы. Никто ничего не будет запрещать, можно есть всякую вредную гадость и не спать до утра. Нет, ну были, конечно, ограничения по типу: не утопись в реке, не повесься на проводах и не умри от отравления, но это все мелочи. Дазай и так сможет что-нибудь из этого попробовать, только не заметно (тем более все попытки будут безуспешны).       Вот уже на следующий день он садится с отцом в машину и едет в самое желанное место на сегодня. Приезжает, заприметив дом ещё с далека, — он величественно возвышается над остальными постройками. А когда Дазая высаживают и вручают чемодан, он прям-таки чуть ли не в припрыжку бежит к входной двери. Его там ждали с самого утра, это можно понять по манящему запаху разных вкусностей.       Дазай так же, как и всегда, бросает чемодан у входа, даже не удосуживаясь отнести его на вверх. Проходит в столовую и стоит прямо в дверном проходе.       — Бабушка, привет. — он машет ей рукой, не сводя взгляда с выпеченных булочек. — Дедушка как обычно в саду, я так понимаю?       — Ой, Осаму, рада, что ты хорошо доехал. — она подходит к внуку и слегка приобнимает за плечи. — Ты же знаешь, он там постоянно. Не удивлюсь, если его там скоро со сгорбленной спиной найдут, валяющимся от переутомления! — женщина чуть размахивает венчиком, которым замешивала крем.       — По моему, ты слегка преувеличиваешь, но я могу ему это передать. — Дазай подходит к кухонному столу и пальцем подцепляет густую смесь, сразу кладя её в рот, прикрывая глаза от приятного вкуса.       — Иди хоть руки вымой! — женщина подталкивает его к раковине и вручает полотенце.       Теперь Дазай может в полной мере где-то недельку наслаждаться сладостями и всякими вкусностями, но до тех пор, пока его зуб не заболит до чёртиков перед глазами. После он будет питаться правильно, он обещает.       Дни проходят плавно и тягуче, солнце светит нещадно, припекая с каждым днем все больше и больше. По утрам все также лает Джинни, чем его ужасно раздражает. Что за неугомонная собака? Каждый день, как по расписанию, с утра по раньше, она начинает гавкать и скулить, будто там, за забором, её что-то ждёт. А Дазай из тех любителей открывать окно на ночь, чтобы спалось лучше, в прохладе, поэтому просыпаясь утром, рано утром, из-за кое-кого, он сидит на кровати и хмурится. Дазай любит спать до обеда, ладно, хотя-бы до десяти, и только после этого он чувствует в своём организме силы. Ну и тем более ложился спать он поздно, что так же играет важную роль.       И в один из таких дней он не выдержал. Подскочил с кровати, весь помятый, хмурый и заспанный, со следом на щеке от подушке и взъерошенными волосами. Вчера он забыл перед сном снять часы, что ему подарил отец на прошлое день рождения — они красивые, серебряные, переливаются, когда на них попадают солнечные лучики. Из-за сна на руке остался след от них. Ну да ладно, это не помешает ему быстро натянуть футболку и кеды, спускаясь, даже летя, по лестнице к двери. Дазай с размаху открывает её, сбегая по ступенькам.       — Джинни, тебе обязательно лаять так громко с утра! Я никак выспаться не могу! — он кричит на собачку, но она старательно не обращает внимания. Она занята чем-то интересным — разглядыванием кого-то за забором. У этого человека ноги тонкие и белые, с небольшими веснушками на коленках. Больше разглядеть не получилось, но до слуха доносится приятный голос, что сюсюкается с щенком.       Дазай тут же замолкает, наклоняя голову к своему плечу, и приподнимает бровь. Он шагает по плитке к дверце и сразу же её открывает. Шатен видит перед собой паренька, симпатичного, с рыжими кудрявыми волосами, которые будто светятся на солнце и отливают медью. Он присел на корточки и протягивает руку к небольшой дырочке в заборе, поглаживает Джинни за ухом. Голубые глаза, смотря на щенка, блестят. Сам мальчик одет в пижаму, что уже не так странно, ведь он сам в ней, а его волосы небрежно завязаны в низкий хвост. Они длинные, но это только делает весь облик незнакомца более манящим.       Мальчики смотрят на друг друга и неловкая пауза затягивается, пока рыжий не встаёт, убирая руку от Джинни, и не говорит первым.       — Эмм. Привет. — он смотрит, оглядывая Дазая с ног до головы, а дальше продолжает. — Я просто услышал лай, пришёл посмотреть. Уже ухожу.       — Да ничего страшного, можешь гладить, она не кусается. — Дазай подходит к ним чуть ближе. — Она просто меня будит своим лаем постоянно.       Шатен опускается на колено напротив рыжеволосого, но взгляд не отводит от щенка. Зевает и прикрывает рот рукой, зажмуривая глаза до белых бликов. Незнакомец разглядывает его внимательно, не отводит своих голубых глаз.       — Я тебя раньше не видел. Ты родственник Мистера Дазай?       Дазай открыл свои глаза, находя напротив чужой взгляд.       — Я сюда каждое лето приезжаю и да, это мой дедушка. В прошлых годах я тебя не видел. — он поднялся и облокотился о забор спиной, выставляя одну ногу чуть вперед, а руки сложа на груди. Такая поза придавала ему возраста, так всегда говорил ему отец, а если ещё взгляд сделать серьёзным...       — Я в том году сюда переехал из Невады. Мистер Дазай разрешает мне приходить и играть с ней, потому что ей скучно. Не знал, что тут кто-то есть кроме них. — мальчик продолжает её поглаживать, даже не смотря на Дазая. А он, в свою очередь, поглядывает на свои часы. Только семь утра, а у него уже новые знакомства. Молчание все затягивается, а Дазай даже не знает, что сказать, как поддержать диалог дальше. Он ещё раз смотрит на часы и говорит:       — Мне уже пора, пойду позавтракаю, надеюсь, ещё встретимся. Ой, меня, кстати зовут Осаму. Дазай Осаму.       Рыжеволосый усмехнулся, встал и протянул свою руку для рукопожатия.       — Чуя Накахара, я живу по соседству. Можем вечером здесь же встретиться, если хочешь, мне просто все равно делать нечего.       Дазай протягивает свою руку и принимает чужую с улыбкой на лице. Улыбается он мягко, а потом кивает.       — С удовольствием, — он кланяется и располагает руку паренька так, чтобы можно было её слегка поцеловать, как в тех слащавых романах. Обычно это делают джентльмены со своими дамами. Рыжий фырчит возмущённо и хочет вырвать руку, но хватка только усиливается. — Чуя Накахара, я к вашим услугам.       — Отпусти мою руку, ублюдок, иначе сейчас пострадает твоя коленная чашечка. — Чуя шипит, как кот, которому наступили ботинком на хвост. Все-таки отдернув руку, он поправляет ей прядь медных волос, что выбилась из хвоста.       — Ладно, ладно, без обид. Я пойду, Чиби, скоро увидимся! — он машет рукой и скрывается за забором. Чуя же вдогонку бросает ему: «вечером сброшу тебя в твой же чёртов колодец!», разворачивается и направляется в сторону своего дома, попрощавшись с Джинни, которая спит, греясь под тёплыми утренними лучиками.       Дазай забегает в дом, хлопнул дверью. Направляется к кухне и поворачивается к бабушке, что готовит кашу у плиты.       — Ба, а ты знаешь соседского мальчика, его Чуя зовут? — Дазай садится за стол, перед этим вымывая руки, и закидывает одну ногу к груди, поджимая.       — Конечно, они недавно к нам переехали, год живут уже, ну или около того,.— бабушка накладывает тёплую овсянку в тарелку, из которой струится теперь пар. Запах божественный. — Ты это с ним стоял на улице?       Дазай молчит, но хитро улыбается. Эту улыбку знают все, и она означает, что этот оболтус что-то задумал.       — Расскажи мне о нем все, что знаешь. — он кладёт ложку в рот и шипит — горячо.       Она смотрит на него внимательно, с подозрением. Усмехается и поворачивается обратно к плите.       — Только если прополешь палисадник.       — Заметано.       Кажется, решать проблемы шантажом у них семейное.

***

      Письма, письма — они везде. Не только на постели, в окружении Дазая, но и будто внутри него. Как бы хотелось встретится сейчас с тем, кто побуждает его душу греться, а сердце биться ещё сильнее.       Дазай лежит на пыльном покрывале и периодически поглядывает в окно. Он прочитал все пять писем по несколько раз, но каждый находил все новые и новые факты о жизни его давней и незабытой любви.       Уже начинает светать и солнце показывается на горизонте, покрывая небо красивым алым цветом. Прохладный воздух сочится из приоткрытой форточки. Он отрезвляет мысли, распределяя их по полочкам в голове. Дазай в одном из писем нашёл фотографию: на ней Чуя в парке со своей сестрой осенью. На нем красивое пальто чёрного цвета и шляпа, что подчёркивает его образ. Рыжеволосый улыбается и поправляет шляпу руками — фото сделано в движении, от чего оно выглядит ещё более живым.       Смотря на эту фотографию и поглаживая большим пальцем, Дазай все думает о встрече, той, которую так теперь жаждет. Как же изменился Чуя? У него все такая же причёска? Он все такой же низкий, но боевой и гордый, может постоять за себя? Дазаю бы так хотелось узнать об этом всем.       Он встаёт и захлопывает окно, садится на кровать, прикрывая глаза. Падает на матрас из-за чего в воздухе повисает немного пыли. Но Дазай все лежит так же, не открывая глаз, и снова погружается в мир воспоминаний.

***

10 лет назад.       Следующее лето Дазая проходит не так, как все предыдущие. Это не только потому, что ему уже шестнадцать, и он уже взрослый парень и все дела. Это, конечно, непосредственно влияет, но не поэтому. А причина состоит в том, что он больше не ошивается абсолютно один в гордом одиночестве; теперь с Дазаем есть его Чуя, который проводит все время с ним. Также как и Осаму проводит все свое время с ним. Они дополняют друг друга, как рыбки кои. Такие разные, но так прекрасно подходящие друг друга. У них абсолютно разные характеры, абсолютно разная внешность, абсолютно разные цели, черт возьми, но им все равно. Чуя с Дазаем нашли друг друга и не хотят отпускать.       Они лучшие друзья, даже чуть больше. И это до них доходит настолько долго, как до писателей то, что в жизни не всегда все оканчивается печально. Туго, очень туго. Сначала. После одного инцидента все скользит, как по маслу.       В тот день утром шёл дождь и Чуя с Дазаем сидели у рыжеволосого дома. Его родители постоянно были в каких-то разъездах и командировках, но несмотря на это, Чуя никогда не забрасывал учёбу, не становился беспризорником. Он как по расписанию кормил своих попугаев-неразлучников, всегда убирался два раза в неделю, подметал дорожки раз в неделю. Чёртов идеалист, как говорит Дазай. Но рыжего приучили к этому с самого детства, а привычки уходят долго, да и он сам не хочет от них избавляться. Они же не плохие, а хорошие и полезные.       Ребята сидят в комнате Чуи, что вся в постерах каких-то групп и фильмов, и играют в карты. Потом переходят на чтение комиксов Marvel, а позже просто лежат на ковре с приятными ворсинками и втыкают в потолок. Первым нарушает молчание Дазай. Ведь как так, сам Дазай-ебучий клоун и лежит без дела? Это так не делается! Он подскакивает на колени, да так быстро, что его джинсы в том же месте больно впиваются в кожу, но его не остановит такая мелочь как боль.       — Чиби, радуйся! Я придумал, чем нам заняться. — он щёлкает пальцами у чужого носа и весело щурит глаза.       Чуя же в это время лежит на боку, закинув руку за голову, и смотрит в глаза Дазая, пытаясь найти подвох. Ему уже не нравилось то, с каким энтузиазмом он это говорит.       — Тебя на проводах давно не вешали? Хватит так меня называть, придурок. — Чуя бьёт несильно кулаком о пол. Это прозвище Дазай дал ему при первой встрече и, сначала, он думал, что шатен его забудет, но не тут-то было. Похоже, оно с ним до конца жизни. Хотя нет, там ещё огромный список по типу: ангелок, душенька, рыжик. Но именно это находится просто на вершине рейтинга и бесит Чую больше всего.       — И куда же несёт твою жопу на этот раз? — рыжеволосый откинулся обратно на спину, начиная слушать планы Дазая.       — Ну, смотри, сейчас дождь — смекаешь, то есть можно побегать под ним. Мне просто жарко, да! Не смотри на меня, как на идиота.       — Только у идиота могут быть такие идеи. — Чуя зевает протяжно, прикрывая рот рукой.       — Я просто сделаю вид, что не услышал тебя. Так на чем мы остановились? — Дазай на секунду задумался, но почти сразу же продолжил. — В общем, мы просто сбегаем к тому парку. Там все равно деревья и та беседка, не промочишь свои кудри сильно, если ты так за них беспокоишься.       — Понятное дело я беспокоюсь за свои волосы, но из-за такой мелочи! — хмурится, — тем более, даже если сбегаем, то ничего особенного не случится. — Чуя смотрит на часы и взгляд Дазая невольно следует за ним. — Я в деле, все равно скучно.       — Отлично, тогда накидывай пальто, Чиби, мы отправляемся на поиски приключений для наших жопок.       — Скорее только для твоей. Я тебе специально подножку поставлю, и твоя задница найдёт точку соприкосновения с землей. — Рыжеволосый натягивает кофту на молнии вместо пальто. Ничего страшного, пронесёт, не первый раз болеет.       — Я потяну тебя в бездну за собой, ты от меня так просто не отделаешься. — Дазай следом надевает сверху что-то вроде тонкой толстовки, в которой пришёл к рыжему домой.       Капли дождя бьют по крышам и окнам домов, оставляя разводы на их поверхности. А двое подростков бегут под ливнем к тому самому парку, о котором только что говорили. Дазай натянул капюшон, но его волосы все равно мокнут и становятся ещё темнее. Теперь они не просто коричневые, а практически чёрные, висят сосульками, а капли стекают по носу. У Чуи волосы не очень-то и мокрые, зато его лицо такое, будто он только что принял душ: щёки влажные, на ресницах и бровях вода, которая заставляет их слипаться. Единственное, это то, что его чёлка промокла и прилипла ко лбу.       К середине пути от бега они переходят к простой ходьбе, ибо уже устали да и достаточно промокли, смысл торопиться в укрытие, что представляло из-за себя маленькую беседочку на берегу озера, что было своеобразной достопримечательностью парка. Там всегда уютно, можно посмотреть на озерную гладь и послушать пение птичек, что ловили всяких жуков.       — Кажется, мои носки промокли насквозь. — рыжий останавливается и демонстрирует хлюп, когда топчется на одном месте.       — Терпи, Чуя, мы почти у цели. — у самого Дазая тоже промокла обувь и ещё майка под толстовкой в придачу.       Послышался тяжёлый вздох, но уже после – радостный смешок. Они подходили к месту. Дождь шёл уже не так сильно, лишь слегка моросил, отчего по коже, на которую попадала прохладная вода, бегали мурашки. Чуя первым уселся на место, предназначенное для отдыха, и снял капюшон. Дазай присел рядом, обхватывая себя за плечи и слегка потирая, чтобы избавится от мурашек.       Небо начало потихоньку проясняться: солнце выглядывает из-за туч, светя в лицо ребятам. Чуя сильно жмурился, отчего его ресницы, отражавшие лучики, подрагивали. Дазай прям-таки засмотрелся на эту картину — волосы всегда были козырем в рукаве Накахары и об этом знали все, но только не он сам. Нет, ему нравились они, послушные, но кудрявые, с таким необычным цветом, но он не сильно зацикливается на этом. Волосы и волосы, что с того.       И вот в беседке сидят двое подростков: один смотрит в даль, будто пытаясь найти что-то в глубинах озера, а другой — рассматривает первого, внимательно проводя взглядом по всем веснушкам на лице.       После нескольких затяжных минут молчания, Чуя все-таки выходит из своего транса и резко поворачивает голову к Дазаю. Их глаза встречаются — голубые и карие — полные противоположности — и дыхание замирает. Лица все приближаются, а взгляд невольно опускается на губы другого. Возможно, позже они об этом пожалеют, а может и нет, но разве это сейчас важно?       Губы нежно и осторожно соединятся с губами напротив и обе стороны издают дрожащий вздох. Дазай первым начинает двигать ими, слегка прикусывая и надавливая на нижнюю губу Чуи. Очень необычно чувствовать давление напротив своего рта, но зато в груди сразу вспыхивает огонь, который быстро разгорается. Ощущения настолько непередаваемы, что нет слов, чтобы описать это. Просто волшебно, чудесно, прекрасно... и комфортно. Да, это слово подходит как нельзя лучше. Будто так и должно быть — губы Дазая на губах Чуи. Они одновременно отстраняются, жадно вдыхая воздух (даже не из-за поцелуя, а из-за волнения) и опять накрывают друг друга поцелуем. Чуя поднимает свою руку и обнимает ей шею Дазая, слегка сжимая волосы на затылке. Его кончики пальцев будто пробирает током от всего этого. Поцелуй получается уверенней и глубже, чем в первый раз. Дазай чуть отклоняет голову рыжеволосого назад, подцепляя большим пальцем подбородок. Он приоткрывает своим языком губы Чуи, как бы прося разрешения, и как только ротик рыжего раскрывается в ответ, разрешение получено. Язык медленно скользит между губ, потирая их, а потом по ровному ряду зубов, но не заходит слишком далеко. Их языки встречаются, Дазай действует уже более смело, в отличие от Чуи, что ещё не привык к новым ощущениям. Шатен потирается о его небо, щекоча парня напротив, поэтому тот издаёт тихий смешок сквозь поцелуй. Воздух заканчивается и они медленно, нехотя, отстраняются друг от друга. Руки Чуи не покидают волосы шатена, перебирая их между пальцев, а Дазай все также нежно держит его за подбородок. Губы влажные, в слюне обоих, и блестят. Глаза смотрят на лица друг друга, пытаясь найти неприязнь, но они готовы признать, что им понравилось. Возможно, они захотят позже даже повторить.       — Если ты хочешь ударить меня, то сделай это, пожалуйста, сейчас. — Дазай произносит это на выдохе, поэтому его слова звучат тихо, но рыжий все равно их разбирает.       — Да не собираюсь я тебя бить. — Чуя тоже говорит это шепотом. Сейчас в его голове ведутся великие думы, решающие судьбу всей его жизни — убрать ли руку с проклятых мягких приятных волос Дазай, или все же нет. — И не собирался с самого начала. — эти слова он произносит почти не различимо.       — Замечательно. — говорит шатен и вот, Чуя хочет убрать руку с его волос, но чужие пальцы его останавливают. — Давай ещё так посидим, ещё чуток. — шёпот на ухо отдаёт приятной дрожь по телу.       Чуя не спорит с ним, он и сам не прочь вот так сидеть да хоть целую вечность! Теперь, совсем расслабляясь в руках Дазая, он нагинается к его груди и кладёт на неё свою рыжую голову.       — Не говори ничего, мне просто холодно. — пальцы вцепляются в толстовку и комкают её.       — Я и не собирался, Чуя. — вздыхает он, кладя свой подбородок на его макушку, и другой рукой обнимает за талию.       Тишина теперь не кажется неловкой между ними, как раньше. Теперь она успокаивает и расслабляет. Вот так, сидя напротив озера, чувствуешь себя уютно рядом с этим человеком. Пожалуй, это чувство люди называют влюбленностью, или они что-то путают?

***

      Утро наступило и на улице можно распознать лишь шум листвы деревьев, топот людей, что вышли на утреннюю пробежку, гудки немногочисленных машин, которые громко раздавались на дорогах. По внутренним ощущениям Дазая было около шести утра. Часы не врали — примерно такое же время было на циферблате.       Он медленно встаёт, сонно потирая глаза рукой, и вспоминает год, месяц, число — особенно важная процедура после сна, ведь после подъёма он как обычно рассеян. Его голова опускается, а один глаз открывается и смотрит на свои штаны, что все в пыли. Дазай даже не заметил как заснул, но его это ни капли не беспокоит — он и не помнит, когда так высыпался: без кошмаров и всякой подобной хрени. Хотя проспал он всего от силы часа три, не больше, да и в такое время Дазай никогда не встаёт по выходным.       Поднявшись с кровати и медленно спустившись вниз по лестнице к кухне, шатен смотрит в окно, в котором видна будка Джинни. Как он мог забыть о существе, что свело его с таким прекрасным человеком как Чуя? Боже, если бы он знал, где сейчас эта собака, если она ещё жива, то бросился бы к ней с распростёртыми объятьями. Даже убрал бы все свое отвращение к шерсти и расцеловал бы её от самых ушей до хвоста. Дазай буквально завис, смотря на маленькую и выцветшую будку. Он сильно тряхнул головой, что она закружилась и в глазах потемнело.       Ох уж эта старость.       И сейчас он задумывается всерьез, почему Джинни никто не забрал после смерти его бабушки и уезда отсюда дедушки? Её просто оставили здесь на произвол судьбы: дедушка после кончины своей обожаемой жены слег в больницу и через пол года его не стало. И если бы можно было отмотать время назад, Дазай бы попробовал уговорить отца на эту авантюру, хотя в квартире собаке было бы тесновато, особенно такой, как Джинни.       Он абсолютно помятый: футболка пыльная, так же как и штаны, а его лицо ещё слегка опухшее. Тогда лучше выйти на улицу и прополоснуть водой из-под крана лицо — она его точно освежит. Этим он и занимается дальше. Вот он уже сонно открывает вентиль, а в глаза ему светит утреннее солнце. Поняв, что забыл взять полотенце, просто размазывает капельки воды по лицу. А в голове у него оглушающе пусто, только образ Чуи с красными щеками после первого поцелуя.       Лай какой-то собаки доносится до него слишком быстро и от неожиданности он дёргает плечом. Вздыхает: «Кто в шесть утра этим занимается? А, точно, порядочные хозяева…».       Дазай идёт к калитке, просто из любопытства. Открывает её с видом мученика и замирает.       Перед ним стоит человек, хотя сначала ему кажется, что это просто галлюцинация и образ из его головы. Эти рыжие кудри и небесные омуты Дазай не спутает ни с чем. Это Чуя. Однозначно именно он.       Рыжеволосый такой же низкий, хотя вроде бы чуток подрос. На нём та чёрная шляпа с фотографии и при этом лёгкие, почти такие же как у Дазая, джинсы и обычная белая футболка.       Неловкое молчание — после почти девяти лет проведённых порознь, они даже не знают, что сказать. Дазай смотрит на Чую, а Чуя смотрит на Дазая. Из-за почти оглушающей тишины, которая противно режет по ушам, можно распознать даже шум проводов электропередач, о звуках которых Дазай даже не задумывался.       Встреча настолько неожиданная, что Чуя тупо смотрит на шатена с широко раскрытыми глазами, ещё крепче держа поводок. Дазай сейчас даже не замечает собаку на фоне, которая не лает уже и не гавкает, а просто бегает вокруг ног хозяина и машет хвостом.       Если бы на улице были люди, они бы мысленно сравнили их, делая в голове галочку о их внешности. Дазай Осаму, двадцать пять лет, весь помятый и грязный, в пыли, которая укрывает его с ног до головы, с растрепанными волосами и слегка раскрасневшимися глазами из-за воды, которая в них попала. Чуя Накахара, его одногодка, причесанный, с длинными ухоженными волосами до плеч, закрепленными в низкий хвост так, что некоторые пряди выбились и обрамляют его белое лицо, с небольшими веснушками у носа; поглаженная одежда, свежая, самое главное. Конечно, чуть виднеются мешки под глазами, но это все из-за работы, и внешний вид они совсем не портят.       Смотря на друг друга, уже взрослых, они вспоминают себя подростками. Перед глазами проносится лето девятилетней давности.       Их последнее лето вместе.

***

9 лет назад       Любовь каждый человек проявляет по разному: некоторые в крепких объятиях, в долгих чувственных поцелуя, простом внимании без сексуального контекста, и, наоборот, в проявлении настоящей близости между людьми. Чуя с Дазаем не могли бы отнести себя ни к одной такой группе. Они были совокупностью всего жаркого, но при этом волнительного и утонченного, внимательного и ревнивого, спокойного и одновременно весёлого. В их отношениях были и просто обычные приятные мелочи, были и поцелуи, был и секс.       Секс — то самое действо, с помощью которого ты хочешь передать все чувства своему партнёру, просто показать себя не только с физической, но, как и у Чуи с Дазаем, психологической стороны. Свои чувства они оба проявляли по разному. Чуя, например, любил не только тактильность — долгие объятья поздним вечером, но и простое внимание к мелочам в его характере. Конечно, проявлял он это все достаточно странно, ему было легче ударить и обматерить, чем сказать шатену в лицо о своих чувствах. Дазай же также любил и поцелуи, и объятия, находя их лучшими выражениями своих истинных мотивов и чувств, но при этом он с лёгкостью мог сказать рыжему все в лицо: сделать комплимент, говорить о любви, даже сочинять стихи. Он не считал это чем-то постыдным, наоборот, ему хотелось кричать о влюблённости к синеглазому пареньку, что отныне поселился в его сердце. Этим они идеальным образом дополняли друг друга.       Однажды, сидя у Чуи дома, родителей которого в очередной раз не было на месте, с невинных и тёплых поцелуев, они перешли к более глубоким и томным. Дазай обхватил его поясницу одной рукой, что очень любил делать не только при поцелуях, но и просто так, а другая как обычно покоилась на излюбленном месте — щеке Чуи. Он нежно поглаживал бархатную кожу, переходя с щёчки на его скулу и дальше к шее. Все эти действия, как бы не хотелось признавать Чуе, ему невероятно нравились и приносили поистине райское удовольствие.       Чуя обвил своими руками шею Дазая, перемещая их на его волосы, с коими он так любил играть. Он притягивает его ближе, отчего Дазай подминает рыжего под себя, углубляя поцелуй.       И вот он разрывается: шатен в полу-сидячем полу-лежачем положении, а под ним Чуя, что яростно держит его за футболку и тянет на себя. В голубых глазах горит немая мольба о большем. И как здесь можно отказать?       Рыжеволосый опускается на локти ещё ниже, а Дазай устраивается между его широко разведенных ног, продолжая поцелуй, опускаясь ещё ближе. На кровати, ближе к углу, лежит откинутая книга, которую они коллективно читали. Это какой-то детектив, с морем убийств и кровавыми пирами. Но сейчас им уж точно не до сюжета.       Глубокий вздох со стороны Чуи из-за того, что его сильнее подталкивают к матрасу. Его спина касается одеяла, что уже начинает сползает медленно, но верно, с кровати. Локти Дазай располагает возле голову рыжего так, чтобы не сильно давить сверху на него своим телом.       Поцелуи продолжаются. Губы обоих уже алые и припухшие, ужасно горят, влажные от слюны. На минуту они отстраняются, переводя дыхание, и смотрят друг другу в глаза.       — Дазай, чем мы вообще с тобой занимаемся? — это определённо риторический вопрос. В голосе рыжего слышен нервный смешок.       — Чуя, ну уже вроде взрослый мальчик, а не знаешь что такое близость между людьми. — как истинный актёр, Дазай закатывает глаза и хмурит брови.       — Да я не об этом, дебил! — следует небольшой удар в плечо и смех со стороны пострадавшего. Молчание прерывается ещё одним поцелуем. Кажется, они поняли, что если не продолжат, то пожалеют об этом сразу же.       Дазай спускается легкими поцелуями к шее, иногда посасывая участок возле яремной вены. Ощущения странные и неоднозначные: очень непривычно чувствовать такой лютый жар по всему телу, в особенности в низу живота. Рука Чуи сжимается на затылке Осаму, отчего у второго пробегают мурашки по шее.       Ловкие пальцы поддевают футболку напротив чужого тела, задирая её до груди. Руками он обхватывает бока и нежно целует грудь. Он и сам не знает, что делать: каждая частичка его волнуется, даже не о себе, а о Чуе, но он берет себя в руки. Нужно привить эту уверенность в себе рыжему. Сейчас он чувствует себя так, будто бы рождён с рефлексом аккуратно касаться кожи Чуи: его мозг не думает — сразу делает, как будто так и нужно. Но это и правда то, чего рыжеволосому не хватало. Футболка Чуи улетает к стулу, в который целился Дазай, но промахивается и та падает на пол. Свою он также снимает, и теперь они оба прижаты голыми торсами к друг друга, касания которых обжигает.       — Дазай, — дрожащим голосом зовёт Чуя, — хватит тянуть время. — даже в таком состоянии он пререкается, хотя страшно признать, но действия шатена с его телом ему приятны. Пожалуй, даже слишком.       Губы заглушают следующие слова и сейчас они погружается в самый омут. Позже поцелуй прерывается, Дазай взглядом спрашивает: «можно, наконец, стянуть с тебя эти штаны и увидеть твои прелестные ножки». Глаза напротив говорят: «снимай уже, но только попробуй меня в процессе шлепнуть по заднице». И они понимают друг друга, что удивительно. Дазай стягивает штаны, оставляя рыжего в одном нижнем белье, через которое можно увидеть бугорок эрекции. С себя он их стягивает в два раза быстрее, кидая куда-то в неизвестность. Была бы здесь мама Чуи, обязательно бы сказала, чтобы он сложил вещи, а то потом опять их найти не сможет! Но её здесь нет, и слава Богу.       Парни уже изрядно возбуждены: за два года их сеансов поцелуев они научились доводить себя до пелены перед глазами одними движениями губ. А тут такое.       Дазай опять наваливается на Чую своим телом, ещё шире разводя ноги, а тот, в свою очередь, закидывает их ему на бока и скрещивает лодыжки. Пальцы рыжего впиваются в плечи, оставляя красные следы от ногтей. Дазай и не собирается жаловаться на это, а лишь протягивает свой палец под резинку боксёров Чуи. Как только ту отцепляет, она с характерным звуком ударяется о кожу Чуи, из-за чего тот ойкает.       Ладони расположены на ягодицах, сжимая их. Все же, наконец, доходит момент, когда белье снято и брошено на пол. Щёки Чуи слегка розовеют от стыда, да и Дазай тоже смущен.       — Слушай, нужно.., — Осаму протягивает несколько пальцев ко рту рыжего, немо прося о том, чтобы тот его понял. Правда, к величайшему стыду Накахары, он понимает, молча кивая вместо ответа.       Два пальца во рту у Чуи. Тот сначала замирает, не зная, что с этим делать, но видя кивок Дазая, начинает медленно посасывать их. Если бы не стыд, Чуя бы дал шатену такого хорошего пендаля, но он и сам понимает, что это облегчит работу. Пальцы освобождают рот, с хлюпом выходя, и направляются в сторону прохода. Одним Дазай потирает и медленно его проталкивает внутрь, чуть двигаясь внутри, чтобы разработать стенки. Дазай и Чуи девственниками не были, опыт у них был, хоть и небольшой, но точно не с парнями. Через некоторое время, когда один палец двигается свободно, он добавляет второй. Наклонив лицо к Чуе, целует, а после шепчет в приоткрытые губы рыжего, что слегка шипит от покалывания внутри себя.       — Если будет больно — обязательно говори, хорошо. — оставив ещё один лёгкий поцелуй на губах, он расстягивает рыжего, медленно и аккуратно, следя за его реакцией на лице. Да, было неприятно, но не больно. Просто странная заполненность, вот и все. Чуя потихоньку начинает ловить нотки наслаждения, периодически самостоятельно насаживаясь на пальцы.       Когда все относительно хорошо растянуто, приходит понимание того, что сейчас будет. Волнение с новой силой накрывает их, как волна. Глубокий вдох-выдох. Рано или поздно это должно было случится и, согласитесь, лучше, чтобы это произошло с правильным человеком, в котором ты уверен на все сто процентов.       Член Дазая теперь у ануса рыжего, головка вжимается в проход, отчего по телу пробегают спазмы чего-то приятного, скапливаясь в паху. Рука расположена у головы Чуи, а другая потирает бедро большим пальцем и придерживает, чуть поднимая. Первые несколько толчков, осторожных и бережных, останутся в памяти Чуи на всю жизнь. Покалывание увеличивается с толчками и проникновением. В конечном итоге бедра Дазая бьются о ягодицы Чуи — оповещение о том, что член вошёл полностью.       Движения небыстрые, но точные. Попадая по простате под определённым углом, Чуя вздрагивает и стонет чуть громче. Его голос совершенно не девчачий, но это и не плохо, наоборот, так даже лучше. Всё больше и больше наращивая темп, они чувствуют себя слитыми воедино. Как магниты, что сцеплены вместе — их поля слишком сильные, чтобы отпустить друг друга — они притягиваются, не желая отпускать. Все звуки сосредоточены на них, только них, и больше им никого не надо. Просто услада для ушей — стоны Чуи и тяжёлые вздохи Дазая. Теперь они вместе и чувствуют себя легко, свободно, будто все проблемы исчезли вместе с остальным миром. Теперь он состоит только из них двоих, занимающихся любовью, — тот маленький мирок, который нужен Чуе с Дазаем, как воздух.       Кульминация настигнет неожиданно, она подкралась и легонько ущипнула сначала Чую, а позже и Дазая. Ущипнула поначалу невольно и незаметно, но буквально в следующую секунду они почувствовали все прелести оргазма. Рыжий даже дрожит, как осиновый лист, а бедра охватывают судороги, которые проходят только через пару минут.       Теперь, улегшись в обнимку, Чуя закидывает свою ногу на шатена, а тот, в свою очередь, обнимает его за талию. Их носы практически соприкасаются и они могут чувствовать родной аромат чужой кожи.       Они лежат молча, не хотят портить эту идиллию, что так им нравится. Окно чуть приоткрыто, ещё начиная с сеанса чтения и прохладный воздух проходит по комнате, задевая их. Чуя жмется к Дазаю, как и он к нему. Им так прелестно вдвоём, просто волшебно.       На улице уже глубокая ночь. Несколько звёзд одиноко освещают небосклон; и даже так, оно дарит покой и равновесие, успокаивает и отдаляет от мирских проблем, будто перенося в волшебный сказочный мир с эльфами-лгунишками и лесными феями. Жаль, что этот мир можно увидеть только в прекрасном сне.       А Луна все продолжает светить, несмотря на эту грустную мысль.

***

      Голову чертовски сильно припекает солнце, хотя сейчас только раннее утро. Хотя, может быть, это из-за бурной деятельности мозга голова Дазая так нагрелась. Давно он так быстро не менял вопросы у себя в уме: Что? Как? Почему? Зачем?       Чуя хмурит брови и дёргает за поводок.       — А вот и нерадивый хозяин, сам, мать его, Дазай Осаму. — он говорит это с огромной обидой в голосе, но оно и понятно — писать письма, ждать ответа, а в ответ ничего не получать. Но эта история слишком запутанная и сложная для объяснения в шесть утра. — И чего ты здесь забыл?       Со стороны послышался нервный смешок, что перерастает в полноценный смех.       — Господи, Чуя, я так рад тебя видеть! — он смотрит в глаза, что метают молнии, ласковым искренним взглядом, полным обожания и любви. Такого уж точно не ожидал увидеть Чуя, что сейчас стоит в полном неведении и непонимании всей ситуации, это видно по его глазам, что широко раскрыты. — Я… боже, я так скучал. Я знаю, можешь бить меня, но я прочёл письма и…       — Ты можешь говорить нормально и связанно, а не сбивать все в кучу! Даже не поздороваешься с давней подругой?       — А? — Дазай тот час забывает о чем говорил и смотрит под ноги Чуе. Там сидит собака, достаточно старая, но при этом резвая и он где-то точно её видел. — Ох, Джинни, девочка, это ты? — опустясь на корточки, говорит он, поглаживая её любимое место — за ухом, как кота, честное слово.       — Да она, она. Вы все покинули этот дом, уехали куда-то, а мне её жалко стало — совсем одна, бедняжка, вот и к себе взял. — Чуя приседает следом за Дазаем, также поглаживая Джинни. — Ты говорил про письма, да? — отдернув руку, он замахивается и резко ударяет ей по щеке шатена, да так, что голову повернуло на девяносто градусов.       — Я даже спорить не буду. Хотя я тоже писал письма, но почему они не доходили — неясно. — Дазай потирает красную щеку со следом чужой ладони. — Я правда скучал.       Чуя вскидывает голову, смотря на Дазая, со взглядом а-ля "ты еблан?"       — Если ты ещё раз меня так бросишь, не отделаешься простой пощечиной. Я выполню свою мечту детства, повесив тебя на проводах. — их лица опять близко, как тогда. Дазай быстро накрывает губы напротив, даже не удосуживаясь встать, хотя поза не очень удобная. Да кого это вообще волнует?       Они просто целуются, глубоко, пытаясь насытится друг другом. Их сейчас в последнюю очередь волнует то, что творится вокруг них: мирок опять сжался до размеров, помещающих только двоих. Даже Джинни, скуля и бегая вокруг, не получает должной реакции. Она трется мокрым носом о коленку Чуи, намекая, что не одни они хотят внимания. Даже не отрываясь от губ, они встают прямо и теперь их разница в росте видна гораздо сильнее. Губы покидают тёплые касания напротив, но они ещё соприкасаются, обдуваемые чужим дыханием.       — Скучал и люблю, Чиби.       — Опять твои сантименты, Дазай, — шёпот раздаётся напротив, но потом следует вздох, — тоже скучал и люблю.       Все-таки поездка в Калифорнию была не такой уж и плохой идеей, правда?