Pacify her

Тэхён почти задыхается, когда добегает до тренировочного зала. Рубашка неприятно липнет к спине, треники так и норовят свалиться, но его это заботит в последнюю очередь. Как и то, что на его голове воронье гнездо и от него за версту несёт пивом. Он мысленно молится и взволнованно толкает дверь; почти надеется, что никого там не найдёт, и, вместе с тем, хочет этого больше на всего свете. В зале приглушённая темнота, но Тэхён видит привалившегося к стене Чонгука: тот небрежно отпивает воду из бутылки и безучастно что-то скроллит в телефоне. Поначалу он даже ничего не замечает, пока не откладывает мобильный, ошарашено упираясь взглядом в Тэхёна. Тишина. Оглушающая и настолько громкая, что Тэхён слышит собственное сердцебиение, набатом отдающееся в ушах. Чонгук выглядит измученным: с огромными мешками под глазами, осунувшимся лицом и без прежней озорной улыбки. Тэхён и правда не видел дальше своего носа, упиваясь собственной жалостью: даже не замечал, что младшему тоже приходилось несладко. Он неловко прокашливается и заходит, закрывая дверь. — Прости, я... я пришёл, чтобы... — его щёки краснеют, и он начинает нелепо жестикулировать. — Хосок сказал мне, что ты расстался с Юной. Как будто это что-то должно обьяснить. — И? Вопрос логичный, но ответ вряд ли найдётся. — Почему ты мне ничего не сказал? — Тэхён делает несколько шагов в его направлении. — Я бы мог тебя поддержать. — Каким образом? Как грубо. — Я думал, мы всё ещё какие-никакие друзья, — мямлит Тэхён, едва успевая фильтровать речь. — Друзья? — Чонгук хмыкает и отходит от стены. — Мне кажется, ты очень далёк от этого понятия, хён, — выплёвывает он, едко выделяя последнее слово. — Но я ведь всегда тебя поддерживал, — неуверенно парирует Тэхён. — Да что ты? — Хочешь сказать, что это не так? Между ними остаются считанные метры, когда они вдруг останавливаются. — Не дури, Тэхён. Притворяйся перед другими, но не передо мной. — Что ты несёшь? — Не делай вид, что вдруг начал за меня волноваться. Парень от изумления ахает. — Ты в своём уме? Почему ты говоришь так, словно мне всё равно на тебя? Взгляд Чонгука стекленеет. — А разве это не так? Что? Что творится в голове у мелкого? Тэхён не перестаёт удивляться и ловить афиги с его слов. Он приближается к нему, шипя сквозь зубы: — Не знаю, что именно у тебя закоротило в мозге, но ты, придурок мелкий, всегда волновал меня и волнуешь, — он тычет ему пальцем в грудь, еле сдерживая себя от злости. — И я совсем не понимаю тебя. По-твоему, было нормально передёргивать друг другу втихаря и называть это дружбой? С Чимином ты так же делаешь? Может, с Намджун-хёном тоже? Они же тоже твои друзья, да, Чонгук? Тот закатывает глаза, ероша волосы на макушке. — При чём здесь они? — А зачем ты тогда мешаешь дружбу и наши... наши недоотношения? Чонгук щурится. — Ты так это называешь? — Не цепляйся к словам. — А что мне ещё остаётся, когда ты просто просишь меня прекратить и делаешь вид, что всё это не имело значения? Тэхён замирает. — Что? Чонгук игнорирует собственные заалевшие щёки и подходит ещё ближе. — Давай, хён. Навешай мне лапши на уши и скажи, что для тебя это тоже было важно. Ты же так любишь меня жалеть, да? Тоже? — Чонгук, остановись. — Неприятно? — А ты как думаешь? — А что за цирк ты тут тогда устроил? Тэхён совсем теряется. Чонгук такой взбешенный и разгневанный, что от его ауры внутри всё костенеет и хочется сбежать. Пока он не заглядывает в его глаза, в которых плещется такое отчаяние, что становится больно. — Потому что... — ему не хватает смелости. — Потому что... — он хватает ртом воздух прежде, чем приблизиться и прошептать: — Ты мне тоже важен. В голове что-то щёлкает, и, кажется лучшего момента уже не будет: он наобум прижимается к Чонгуку губами, плотно закрыв глаза. Он до ужаса боится быть отвергнутым, судорожно отсчитывая секунды до своего побега, но даже если этот необдуманный шаг приведёт к фатальным последствиям, ему будет что вспомнить. У него будут силы сказать «я пытался», будет оправдание, если их отношения разрушатся, так толком и не начавшись. Секунды растягиваются в целую вечность, и Тэхён уже хочет оторваться и сбежать, как вдруг Чонгук сгребает его в объятия, притягивая к себе. Рычит прямо в грубы, размыкая чужие языком, и сразу углубляет поцелуй, заставляя Тэхёна на мгновение потеряться в моменте. Ощутить те самые пресловутые бабочки в солнечном сплетении, кружащуюся голову и покалывание на кончиках пальцев от слишком ярких чувств и эмоций. У Тэхёна внутри всё горит и пылает, он почти скулит, когда Чонгук в порыве кусает его за нижнюю губу, но моментально зализывает, словно извиняется; буквально трепещет под чужими руками, крепко прижимающими его к телу напротив, и несдержанно целует так, что вскоре немеет челюсть. Движения губ смазанные, нетерпеливые, движения рук жадные, неугомонные. Никто не успевает уличить момент и остановиться, поговорить, как нормальные люди, разрешить конфликт и прийти к какому-то итогу. Никто, на самом-то деле, этого не хочет: каждый дорвался до желаемого и вряд ли теперь сможет это как-то пресечь. Не хватит мотивации. Это даже похоже на совместное безумие. Да, Тэхён слышал, что секс после ссоры – самый страстный, но всё равно вряд ли с этим утверждением согласится. Они оба пытались доказать друг другу одно и то же, просто с разных концов стола, и это, наверное, и есть их итог. Пошлый, немного животный, но самый доступный и понятный. И чего они столько времени глупили? Тэхён правда этого не понимает, но всецело отдаёт себя моменту: позволяет Чонгуку спуститься с поцелуями ниже к шее и ключицам, горячо выдыхая ему на ухо, задирает чужую футболку, чтобы прижать к себе ещё плотнее, и приникает к губам с новым поцелуем, потому что мало. Ему нужен передоз. И его даже почти не бросает в жар, когда Чонгук подхватывает его под бёдра и, еле добравшись, аккуратно опускает на маты, придавливая телом сверху. От ощущения чужой тяжести у Тэхёна ещё больше тянет в паху. — У нас ничего нет, — обрывисто шепчет он, наблюдая, как Чонгук скидывает футболку, обнажая грудь и руки. Ему всегда нравилось его тело. Да, младший заметно вымахал за последние года, но дело даже не в мышцах: Тэхён сходит с ума по этим линиям тела, которые он неосознанно очерчивает пальцами, по скромным татуировкам, которые он старательно прячет от фанатов, и по этому запаху, от которого ему напрочь сносит башню, когда он прижимается носом к шее и, не сдерживавшись, проводит по ней языком. От чужого низкого стона у него бегут мурашки по спине. Чонгук вызывает в нём что-то дикое, необузданное. Сплошное помешательство и целое буйство красок; и, кажется, что нельзя столько чувствовать разом, нельзя так глупо поддаваться собственным чувствам и необдуманно ложиться под младшего, но Тэхён отчего-то уверен: в этот раз всё идёт правильно. Так, как надо. Их руки, непослушные, движутся навстречу друг другу, ласкают, изучают, словно в первый раз, сжимают до дрожи, в какой-то момент проникают, заставляя Тэхёна заломить от боли брови, а Чонгука – тихо выдохнуть. Без резинок и смазки неудобно, но сопротивляться бесполезно: об этом всё равно никто не пожалеет. Даже если это всё выглядит по-подростковому безумно. В этом есть своя перчинка, и это говорит лишь об одном: они одинаково безрассудны в своих чувствах перед друг другом. Здравый смысл остался за дверью, ложь и притворство – ещё за первыми брошенными фразами, остались только влечение и провокации. Тэхён солжёт, если скажет, что именно так выглядит влюблённость или даже пресловутая любовь – ею здесь даже и не пахнет. Но он точно выдаст себя с головой, если заверит, что это просто страсть. Так не бывает. Она не может быть настолько нежной, когда Чонгук, растягивая Тэхёна, смотрит взволнованно на него из-под прилипшей ко лбу чёлки и оставляет бесконечные поцелуи на губах и щеках; она не может быть такой сдержанной, когда, толкаясь, он замирает, давая привыкнуть, и не срывается на бешенный ритм; она не может быть настоль живой и ощутимой, когда он измученно медленно двигается, хрипло выдыхая парню в шею, и ласкает его одной рукой, растягивая удовольствие на подольше. Тэхён не видел бы тогда в глазах эту надежду, не целовал бы его в ответ так же отчаянно, не прикасался бы так же мягко, водя руками по ягодицам и спине, сжимая бёдрами тело, не шептал бы на выдохах «ещё», не сходил бы с ума от их близости и наконец наступившей возможности насладиться чужим телам сполна. Вот, что происходит по-настоящему. И это их правда – голая, неприкрытая и смущающая. Постепенно в комнате становится до ужаса жарко и душно, когда стоны становятся громче и сорваннее, толчки – глубже и грубее, а движения рук – хаотичнее. Тэхён, совсем потерянный, и ни разу к себе прикоснувшийся, доходит до исступления быстро, обильно пачкая чужую руку и их животы, а Чонгук, кончая вслед за ним, совсем дезориентируется, устало валясь сверху. И Тэхёну вроде и хочется признаться в чувствах на такой сентиментальной ноте, но что-то подсказывает: это не конец. Это только начало.