Поймать, держать, не отпускать

      Поймать, держать, не отпускать.       Это похоже на инстинкт, когда голова еще не осознает ситуации, а ноги уже отталкиваются от земли, и руки притягивают к себе теплое, живое. Родное.       "Со мной все хорошо, меня же Братец поймал".       И радуется так, будто ему выпал лотерейный билет. Да вот только правда в том, что даже если У Се будет падать в адскую бездну, Цилин спасет его, пусть даже ценой своей жизни. Эта жизнь без него все равно ничего не будет стоить. А еще правда в том, что безумно тяжело держать лицо, когда он рядом. Губы, будто чужие, растягиваются в улыбке, от непривычного выражения кажется, словно даже мышцы начинают ныть. А он улыбается в ответ, не догадываясь, что свет, который он в себе несет, сжигает Цилина. От него можно спастись, только сбежав.       Но кого он обманывает? Цилин больше не может продолжать бегать от своего человека. От того, кто ворвался в его уединенный мир и подчинил его одной улыбкой.       Цилин мог часами, лежа без сна рядом со спальным мешком У Се, перебирать в памяти драгоценные воспоминания. Память Цилина скрывала от него прошлое, но настоящее он хранил бережно, как самое великое сокровище.       У Се постоянно падает.       Не сосчитать, сколько раз он спотыкался, скатывался с крутого склона, срывался с обрыва, летел с лестницы, проваливался сквозь дыры в полу или в скрытые ловушки. Цилин не всегда был рядом, чтобы поймать, и потом беспомощно смотрел, как он морщится, трогая свежие синяки. У Се был неловким, но очень энергичным. И короткие мгновения, когда Цилин прижимал к себе его тело, доверчиво льнущее в поисках безопасности, он ловил, как редкие жемчужины.       У Се всегда полон эмоций.       Он вскрикивает, когда его застают врасплох, громко кричит, когда напуган, шумно ругается, когда зол и иногда если растерян и хочет это скрыть. Он бурно радуется спасению и огорчается неудаче. Он рад видеть Цилина, как будто без него ему правда плохо. Так же плохо, как Цилину без него. В это верилось все легче.       У Се теплый.       Цилин сжимает пальцы в кулак, чтобы успокоиться, но эти воспоминания самые странные. Они заставляют тело гореть, и Цилину становится страшно, а его мало что способно напугать. Когда надо добиться тишины, Цилин привычно накрывает рот У Се ладонью. Обычный жест, ничего такого. Но У Се невозможно удержать силой, он пытается говорить, вертится, хватается за чужую ладонь. И, как будто этого мало, невольно касается влажными губами кожи. Цилин знает, что такое поцелуй, но не знает, приходилось ли ему целовать кого-то или целовал ли кто-то его. Но эти невинные касания, которым сам У Се едва ли придавал значение, для Цилина значили много.       Порой Цилину снилось, что он снова все забывает, и эти крупицы света тоже уходят из его жизни. Это было страшно, ужасно. Цилин потерял страх смерти слишком давно, но этот страх перебороть не мог. Нельзя забывать У Се. У Се - это больше, чем просто человек на его пути, эпизод из вечности. Цилин чувствовал, что в поисках своего прошлого нашел нечто гораздо более важное. Нашел себя в ком-то другом.       "Не говори так. Если тебя не станет, по крайней мере, я это замечу".       – Ты чего не спишь? Сейчас разве не дежурство Паньцзы?       У Се наполовину выбирается из спального мешка и щурится, не до конца проснувшись, но уже найдя Цилина взглядом. Огонь в теле еще не успел остыть, и Цилин почувствовал себя загнанным в ловушку.       – Спи.       – Уже не хочу. С тобой посижу.       У Се был слишком упрямым, иногда совершенно по-детски шел наперекор, и сейчас Цилину не хотелось с ним спорить. Да и возможно ли это? Он бы никогда не смог спорить с У Се, точно не из-за такой мелочи.       К боку прижалось теплое – У Се примостился так близко, что их плечи и бедра соприкасались. Ночью сильно холодало, но Цилин обращал мало внимания не окружающую температуру, а вот на свою…       – Вдвоем теплее, – пояснил У Се, и его голос звучал как-то не так. – Ты же не будешь стесняться? Мы уже давно свои в доску. Разве не так?       Он смеется, ненатурально, немного нервно, и замолкает, глядя на рыжее пламя костра. Паньцзы обходил лагерь, его мощная фигура слилась с тенями, Толстяк дрых. Казалось, кроме них с У Се, больше никого не осталось.       – Тебе надо отдыхать, – попытался надавить Цилин. – Завтра…       – Трудный день, ага. В последнее время у меня каждый день трудный. Но ведь ты со мной? Так что ничего страшного не случится.       Говоря, он пожимал плечами, и каждое, почти незаметное, движение отдавалось дрожью внутри Цилина.       – Я с тобой, – сказал он, всего лишь подтвердив чужое высказывание и одновременно с этим донося до У Се то, что теснилось в груди.       – Знаешь, ты тоже можешь иногда побыть слабым, – вдруг заявил У Се. – Я серьезно. Может, от меня многого не ждешь, но я могу тебя поддержать, если надо. Только не смейся, хотя о чем я? Смеяться ты точно не будешь.       Вконец смутившись, У Се замолк.       – Я просто хотел сказать… Хотел сказать, что ты… и я…       – Я понял, – перебил Цилин. – Может, когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас я тебе нужен.       Так тяжело было не превратить это в вопрос. Костер трещал и плевался искрами, в темноте за деревьями едва слышно передвигался Паньцзы. Храпел Толстяк. Все так же, как и минуту назад, но…       Но У Се положил голову ему на плечо и вздохнул.       – Не знаю, почему, но рядом с тобой всегда так спокойно. Я не буду спать, я просто посижу немного так, хорошо? Обещаю не засыпать.       Цилин ощущал его тяжесть, его тепло, запах его волос и кожи. Его дыхание. Если это все, на что Цилин может рассчитывать, он все равно будет счастлив. В жизни, в которой не было ничего, кроме погони, поиска и холодной пустоты, появилось нечто особенное.        Цилин аккуратно высвободил одну руку и обнял У Се за плечо. До утра еще есть немного времени, чтобы Цилин зафиксировал это новое воспоминание. Даже если однажды память снова подведет, У Се из нее не исчезнет.       Цилин этого не допустит.