Первый признак хорошей актрисы

Дадзай часто приходила в помятой рубашке. Не следя за своим внешним видом, она удивительным образом сохраняла женское очарование и мрачный шарм мафиози. Она тщательно следила за тем, чтобы на шее и руках ее красовались бинты. Чуя иногда, сглотнув, ловил себя на мысли, что хотел бы узнать, что под ними – царапины или засосы? Или и то, и другое? Саднящее любопытство к ее персоне вызывало в нем истерический приступ раздражения. В нем не было ненависти к ней, скорее их объединял дух соперничества. Ему хотелось утереть ей нос. Доказать, что он чего-то стоит. И показать, что она – со всем ее стратегическим мышлением – способна ошибиться. Если она промахнется, он восторжествует. Хочется спустить ее с небес на землю. Отчаянно, до боли. Никто не замечает, но из-за своей неуязвимости Дадзай Осаму слишком многое о себе возомнила. Она умела вовремя прикинуться дурочкой и напустить на себя беззаботный вид, но Чуя, плотно работая с ней, однажды увидел ее истинное лицо. Когда им было по пятнадцать. Когда она пришла к нему с членами портовой мафии за спиной. Когда губы ее растянулись в тошнотворно жуткой улыбке. Она продумала абсолютно все, от корки до корки: ее план был безупречен. Их первое сражение в качестве напарников, предательство овец и объединение с сбг. Дадзай просто ловко загнала его в угол. Не оставила выбора. Либо мафия, либо смерть. Очевидно, что он ни за что бы не выбрал второе. Он слишком дорожил жизнью. И на его желании Осаму бессердечно сыграла. Дадзай просчитывала все-все-все наперед. Это так сильно бесило. Когда он видел ее самодовольное лицо, хотелось сплюнуть или отвернуться. Но на миссиях он позволял себе довериться. Пусть не ей, а ее острому уму. Это то, в чем он не сомневался. Чуя пытался уязвить ее всевозможными способами, но она была безучастна. Как-то им поручили полушпионскую миссию, в ходе которой Дадзай было необходимо прикинуться парнем. Чуя думал – она наденет парик, но эта сумасшедшая срезала волосы. – Парень из тебя вышел более симпатичный. – И то верно. А ты на редкость наблюдательный, Чуя, – Дадзай покрутилась перед зеркалом и пригладила короткие взъерошенные пряди вспотевшими ладонями. – Теперь проще будет очаровать чудесных леди и уговорить их на двойное самоубийство. – Иронично, что с твоей любовью к женщинам ты родилась одной из них. – Душа у меня отнюдь не женская, Чуя-ку-ун ~ – У тебя есть душа? – он сложил руки на груди, с неприязнью узнавая в том, как она прихорашивалась, самого себя. Но они разные. Он человек, брезгующий грязными методами, а она... бессовестная, готовая пойти до конца ради своих целей. – Даже у самого жуткого монстра есть душа. А я – не худшее, что может произойти с человеком. Зато худшее, что может произойти с ним. Как всегда они с успехом выполнили миссию, но после нее в Дадзай переменилось что-то неуловимое; что-то, что он не смог бы описать словами. Стоя на перроне и расслабленно спрятав руки в карманы пальто, она смотрела на закатное солнце – и в глазах ее отражалась печаль уходящего дня. Или ему чудилось? – Несмотря на сложившиеся между нами отношения, ты понимаешь меня лучше прочих, Чуя-кун, – Чуя взглянул на нее с вопросом, граничащим с претензией: не ушиблась ли она головой? – Как думаешь, способна ли я на самоубийство на самом деле? Чуя недолго думал. В конце концов, существование Дадзай – это претензия на жизнь. Фальшивая постановка. И приукрашивать свой ответ, чтобы польстить ей, он не собирался. – Ты падка на громкие речи, но за ними ничего не стоит; они не имеют подлинной ценности, впрочем, как и твое отношение к жизни. – Ах, чудесный ответ, на него я и рассчитывала! – она захлопала в ладоши подобно ребенку; Чую воротило от цирка, который она несла в душе своей. – Благо, ты меня не разочаровал. – Зачем спрашиваешь заранее известное? – Даже гении ошибаются. – Только не ты, – он обречённо покачал головой: за три года совместной работы она не допустила серьезной оплошности. Если бы она реже вела себя как клоун, ее бы, несомненно, опасались больше, чем обычно, хотя куда больше? За ее спиной тлеющие души сотни людей. Она – предвестник зла. Если бы она хотела заткнуть его, она бы смогла. Даже его можно приручить. Лишь она неуправляемая стихия. Огонь, расплавленным металлом струящийся по венам; она и тайфун, настигающий каждого врага. Иногда ему казалось: он ее понимает. Но это была лишь иллюзия понимания. Ему хотелось ее ударить. А в следующую секунду – обнять. Чуя ненавидел терять близких людей. Со скрипом зубов приходилось признать: Дадзай Осаму была одной из них. Если бы сразились их тела – она бы потерпела крышесносное поражение, но схлестнись души – она бы одержала несомненную победу. Такова была ее суть. Не желая жить, она цеплялась за свое жалкое существование больше прочих. Вводя в заблуждение других, она и сама поверила в свою ложь. – Это ли не признак хорошей актрисы? – совсем тихо спросил он, но она – кто бы сомневался? – услышала. – Он самый. Чуя усмехнулся. Она действительно действует ему на нервы.