Обстоятельства для любви

***

Они шагают по роскошным коридорам мэрии Буржуа бок о бок. Маринетт чувствует тепло тела Габриэля, его взгляд, его внимание на себе. Она чувствует себя смущенной, взбудораженной и хочет чего-то, что не может даже себе внятно объяснить. Маринетт заметила, что Габриэль с ней осторожно флиртует, всего неделю назад, и все это время она не перестает думать об этом и пытаться понять, правда ли это или ей кажется. Она не хочет торопить события, не хочет спрашивать, и он, видимо, тоже, поэтому они позволяют себе отпустить ситуацию и просто наслаждаться. По крайней мере, Маринетт на это надеется. — Я бы с большим удовольствием остался с вами в офисе. Маринетт бросает на Габриэля быстрый взгляд, но он смотрит на нее со спокойной улыбкой. Она улыбается ему в ответ и заправляет за ухо волосы. — Но я же с вами, здесь. — И я бесконечно этому рад, — Габриэль склоняется к ней с намерением поцеловать ее руку и внезапно замирает. Чуть позже Маринетт будет прокручивать в голове эту сцену и пытаться понять, правда ли все в мире в этот миг застыло на мгновение или это лишь ее фантазия, искажённая воображением реальность? Как бы то ни было, Маринетт чувствует, как к горлу подступает неминуемое ощущение беды. Во всем здании наступает очень странная тишина, не слышно ни единого звука, даже лифты, до этого звенящие и шуршащие без остановки, перестают давать о себе знать. А следом раздается гул, сопровождаемый криками. За окнами, как град, начинают сыпаться камни, разбивая вдребезги стекла, когда ударяются о карниз, продолжая лететь к земле. Маринетт не успевает даже понять, что происходит, а Габриэль уже обхватывает ее за плечи и тянет на себя. Ничего не понимая, она хватается за его руки, поворачивается, чтобы спросить, что происходит, и мир накрывает лавиной из темноты и пыли. Единственное, что она чувствует — крепкие объятия и тепло тела, прижимающее ее к себе. На некоторое время она точно выпадает из реальности, потому что когда открывает глаза в следующий раз, в ушах у неё так противно и громко звенит, что ей приходится зажмуриться и прижать ладонь ко лбу. Она не может ни о чем думать и ничего осознавать первые несколько минут, а потом, когда гул в голове потихоньку сходит на нет, начинает приподниматься на локтях, упираясь ими в колючую каменную крошку. Маринетт распахивает глаза шире, не дыша, когда видит, как несколько огромных обломков здания, упираясь в разрушенную балку над её головой, не дают друг другу свалиться. Если будет ещё один удар, они точно разломаются, и тогда их просто раздавит. Страх накатывает так резко и быстро, что Маринетт даже не успевает подготовиться, и только душит слезы, покатившиеся по щекам, когда понимает, что происходит и в какой они ситуации. Давящее чувство замкнутого пространства, риск умереть в любой момент от неправильного движения блоков, слабость и боль во всем теле от падения и удара — но Маринетт почти сразу опускает голову, взволнованно поднимаясь на колени и пытаясь понять, где Габриэль. Где-то позади неё раздаётся глухой стон, и Маринетт, подорвавшись и поскользнувшись на мелких камнях, оказывается на ногах. — Габриэль!.. Габриэль, вы меня слышите? — она торопливо обхватывает его лицо ладонями, не в силах игнорировать увеличивающийся в горле ком, и громко всхлипывает, осознавая, что начинает плакать ещё сильнее. Габриэль снова чуть стонет и медленно, неохотно поднимает веки. Маринетт осматривает его, но не видит явных повреждений, кроме небольшой железной трубки, кажется, прошедшей через его руку насквозь. От металлического и горького запаха крови у неё начинает кружиться голова — она не чувствовала его, пока не заметила рану, и это заставляет неметь ноги ещё больше. — Не шевелитесь, пожалуйста… — Вы в пр… порядке? — глухо спрашивает Габриэль, приподнимая здоровую руку, и пытается ухватиться ей за Маринетт, но пальцы, лишь слабо мазнув по ткани её рукава, опускаются на его живот. — Да, да, все хорошо, вы только не отключайтесь, договорились? — едва заставляя свой голос звучать ровнее, бормочет Маринетт, потому что слезы все ещё продолжают предательски течь по её лицу. Ей становится нечем дышать, страх поглощает все её тело, и Маринетт устало вдыхает через нос, давясь глухими рыданиями и опуская голову. Ещё никогда ей не было так страшно. — Разве я могу… — Габриэль заходится кашлем, который почти сразу перерастает в протяжный стон боли и хрип. Маринетт от этого звука захлёбывается слезами и поспешно поднимает голову, вглядываясь в лицо Габриэля. — Разве я могу пожертвовать часами, которыми мог вами любоваться? — Не смешно… — Маринетт делает глубокий вдох, чтобы хоть немного взять себя в руки, и перехватывает его руку, которой он тянется к своему раненому плечу. — Прошу вас, не двигайтесь, берегите силы. — Я и не смеюсь, — Габриэль устало закрывает глаза, но тут же открывает их, когда Маринетт начинает плакать сильнее, в панике понимая, что он начинает терять сознание. — Это мощная мотивация. Вы не пострадали? Маринетт быстро качает головой и вытирает слезы тыльной стороной ладони. Она не говорит ему ни о том, что у нее звенит в голове от удара, ни о подвернутой лодыжке, ни о болящем от удара боке — все это не важно и не опасно, а она не хочет волновать Габриэля, пока он в таком состоянии. — Хорошо, тогда все в порядке, — лепечет Габриэль устало, упорно держа глаза открытыми, и Маринетт гладит его ладонью по плечам и груди, ощупывая. Она далека от того, чтобы делать медицинские заключения, но когда понимает, что помимо прочего у Габриэля, который, очевидно, принял удар на себя, сломано ребро, ей становится ещё хуже. — Не переживайте… не переживайте, Маринетт, все будет хорошо… — Разве это не я должна говорить? — смущённо фыркает она, поднимая руку обратно выше, потому что не может думать о том, насколько Габриэлю больно не то что говорить, а просто находиться в сознании. — Вы большой молодец, а нас совсем скоро спасут… — Очень надеюсь, — ещё тише отвечает Габриэль, начиная закрывать глаза, и Маринетт снова торопливо подскакивает, обхватывает его лицо ладонями и заставляет смотреть на себя. — Вот так, не смейте закрывать глаза, смотрите на меня, ладно? — она гладит дрожащими пальцами его лицо и коротко улыбается, когда видит, как Габриэль покорно приподнимает голову. — Это мое самое большое удовольствие, так что не откажусь, — произносит он хрипло, и Маринетт рвано смеётся, прижимаясь к его щеке лбом. — У вас, кажется, шок. — Нет, шок у вас, потому что вы говорите какие-то глупости, — она приподнимается обратно, продолжая его гладить, и Габриэль улыбается кончиком губ. — Я всегда говорю глупости, разве не так? — Ну, раньше это не было так критично, — говорит Маринетт, почему-то чувствуя облегчение от их почти бессмысленного диалога. Голос Габриэля, пусть и хриплый, еле слышный, помогает ей вернуться в ту реальность, в которой они в безопасности, а не заперты под обломками разрушенного здания мэрии. — Но вы можете сколько угодно говорить глупости, я люблю вас слушать. — А я люблю на вас смотреть, — бормочет Габриэль как будто в прострации, и они оба как-то одновременно замолкают, проваливаясь в оглушающую тишину пустоты вокруг. Маринетт проводит пальцами по его коже, стирает пыль и грязь с щёк кривыми, неровными движениями, поправляет его волосы, заправляя их за уши и назад, и очень сильно старается больше не плакать, потому что лёгкие начинают ныть от нехватки кислорода и страха. Габриэль продолжает смотреть на неё, покорно не закрывая глаз, но моргая так медленно, что каждый раз сердце Маринетт боязливо замирает. — А я хотел пригласить вас на свидание сегодня, — вдруг произносит Габриэль в наступившей тишине и чуть двигает рукой, коротко застонав. Маринетт с щемящим сердцем берет его за руку, переплетая их пальцы и позволяя ему крепко стиснуть её ладонь от боли. — Так что, когда выберемся, мне придётся набраться смелости… Не поделитесь своей? — Я? — шёпотом усмехается Маринетт. — Я ведь такая трусиха. — Вы очень смелая, Маринетт, самая смелая девушка, которую я встречал. — Если нужно, я отдам вам всю смелость, которая у меня только есть, — говорит Маринетт, стараясь улыбаться, стараясь говорить как можно ровнее и спокойнее. Он так крепко сжимает ее пальцы… Она мысленно кричит, умоляя Габриэля не сдаваться, умоляя его продержаться, но она даже не знает, сколько нужно еще ждать. В глубине души она понимает, что может пройти очень много времени прежде, чем их обнаружат, а она даже не знает, что делать, чтобы облегчить Габриэлю боль. — Или я сама вас приглашу. Так что вам придётся быть со мной, пока за нами не придут, а то я могу испугаться. — Все, чего я хочу — быть с вами, — он стискивает губы, рвано выдыхая, и откидывает голову назад. На лбу его, грязном и пыльном, выступает испарина, и Маринетт стирает ее дрожащей рукой, вновь касаясь кончиками пальцев его волос. Она опускается и осторожно целует Габриэля в висок. — А это уже то, о чем я не мог и мечтать. — Всё вы можете, — говорит Маринетт, продолжая гладить его. Она набирается смелости, делает глубокий вдох и смотрит на рану в его плече. Крови немного, потому что рана закрыта трубкой, но этого явно недостаточно, чтобы остановить запущенный в организме процесс. Маринетт знает, что нельзя ее вынимать, но она может хотя бы остановить кровь, медленно впитывающуюся в рубашку, ставшую с той стороны почти черной. — Вы чувствуете руку? — Я не… — Габриэль усмехается, смотря на неё из-под полуприкрытых век. — Я не уверен. Но зато я чувствую вашу руку. — Это хорошо, — Маринетт коротко, чуть истерично смеётся и приподнимается на коленях, выпуская его ладонь. — Мне, наверное… Наверное, мне нужно наложить жгут, чтобы инфекция не попала в ваш… остальной организм… Боже, никогда не думала, что буду жалеть, что плохо слушала на уроках, что делать при чрезвычайных ситуациях. — Наложите жгут и прекратите так сильно нервничать, — Габриэль снова улыбается ей, наблюдая за тем, как Маринетт торопливо обрывает край юбки. — Подумаешь, рука… у меня ведь и вторая есть. — У вас ужасное чувство юмора, вам кто-нибудь говорил? — Маринетт опускается обратно на колени, осматривает его руку и участок каменного блока, из которого торчит железная балка, и бросает быстрый взгляд на Габриэля, когда он чуть дёргается. — Вы говорили. — Я не считаюсь, — Маринетт выдыхает, сминая дрожащей рукой ткань, и гладит Габриэля по бедру. — Я не знаю, будет ли вам больно, так что давайте вы мне что-нибудь расскажете? — Отличная мысль, было бы, что рассказать, — лепечет Габриэль, смотря прямо перед собой в потолок наваленных друг на друга камней, и сцепляет зубы, когда Маринетт осторожно продевает ткань под его рукой. — М-м, помните, ваш первый рабочий день в моей компании… На вас было такое красивое платье, мне все было очень интересно, сами ли вы его сшили, но мне почему-то впервые было так неловко спросить… — он закрывает глаза, прижимаясь виском к здоровому плечу, и замолкает. Маринетт затягивает ткань чуть сильнее и освобождает одну руку, чтобы погладить Габриэля по волосам. — Продолжайте, не молчите… Платье, да, я его сама сшила, — она говорит обрывками мыслей, не очень уверенная, что вообще поступает правильно, но Габриэль снова её слушается, безоговорочно доверяя, и открывает глаза, дыша короткими вздохами. — Вам так понравилось платье? Габриэль? — Да, изящное… — лепечет он вяло, снова поворачивая голову обратно. — Изящные… разрезы?.. И цветы. — Надену его на наше свидание, если смогу в него влезть, — обещает Маринетт, рассматривая в полутьме результат своих действий. Она очень сильно надеется, что не затянула слишком сильно, потому что вряд ли сможет себе простить, если случайно причинит Габриэлю вред. Грудь снова сжимает первобытным, невероятно сильным страхом, забирающим и без того неровное дыхание — она пытается вспомнить, как делать искусственное дыхание, и внезапно не может вспомнить. Два раза на грудную клетку, семь вдохов? Один раз на грудь, один вдох? Сердце ее бьётся так сильно, что ей больно, что это похоже на приступ, но она всё равно старается казаться спокойной. — Очень… очень сильно хочу увидеть вас в нём снова, — бормочет Габриэль, прижимаясь к ее руке, когда она устало опускает ладонь на его щеку. — Хотя вам все платья идут, особенно, которые вы сами шьете. И юбки… И брюки… Вы замечательно одеваетесь. — Это, видимо, важный пункт? — с заторможенной улыбкой спрашивает Маринетт, гладит его большим пальцем под глазом, убирая испарину. Габриэль приоткрывает губы, но не может выдавить из себя ответ, они лишь дрожат, то смыкаясь, то размыкаясь снова. — Ну же, признавайтесь, мне теперь ни за что нельзя упустить свой талант? — Сделаю вас вторым дизайнером… — лепечет Габриэль, почти закрыв глаза, и Маринетт поджимает губы. — Когда будем создавать следующую коллекцию… Зачем мы вообще приехали к Буржуа, вы не помните?.. — Он хотел сделать коллекцию ко дню города, — морщится Маринетт, проклиная мысленно Буржуа, правительство, людей, которые борятся с помощью грубой силы, и себя — за то, что не решилась поцеловать Габриэля в машине, как хотела. Сделай она это, и взрыв они застали бы, даже не дойдя до отеля. — Точно-о… — он резко вздыхает и стонет, жмурясь так сильно, что из уголков глаз скатываются слезинки от боли. Маринетт осторожно вытирает его виски и склоняется, прижимаясь губами к его лбу. — Я не сплю, не сплю. Думаю, что нужно было поцеловать вас вместо того, чтобы ехать к Буржуа… Так все это глупо. — Говорите поменьше, — просит Маринетт, почти не отнимая губ от его кожи. Ей так страшно, что она не может даже порадоваться, насколько их мысли сошлись. — Вы дрожите… Не бойтесь, Маринетт, все будет в порядке. — Конечно, — соглашается она, не слыша саму себя, и дрожаще проводит пальцами по его щекам, боясь открыть глаза. — Конечно, будет. Никак иначе. Габриэль, кажется, хочет что-то ещё ответить, потому что его губы открываются, и Маринетт замирает, ожидая, но он только проводит смазанным поцелуем по её щеке и больше ничего не говорит. Если бы не обстоятельства, если бы ему не было так больно, а ей не было так страшно, она бы поцеловала его прямо сейчас. Но она обещает себе — мысленно, вслух боясь даже предполагать иное, — что как только они выберутся, она это сделает. Это будет не поцелуй отчаяния, потому что у них может не случиться других, это будет поцелуй облегчения. Маринетт проводит ладонью по виску Габриэля, гладит его волосы и спускается пальцами к плечу. Она чуть поворачивает голову, открывая глаза, и рассеянно приглаживает складки его пиджака, чтобы занять себя хоть чем-нибудь и не думать о том, что может случиться, если их отсюда не вытащат. Но чем больше она старается игнорировать панику и плохие мысли, тем больше они накатывают на её сознание, как цунами, медленные и неотвратимые, и вот Маринетт уже думает о том, как будут горевать её родители, если она умрёт. Как плохо будет Адриану, как одиноко, если он потеряет отца. Как расстроятся Алья и Нино. И что коллекцию для мэра Буржуа, наверное, будет делать кто-то другой. Все это так глупо и бессмысленно, но Маринетт вертит все эти маленькие, непримечательные, ненужные осознания, будто пытается заставить себя понять, что этого не может произойти со всеми ними. Маринетт ведь так много ещё хотела сделать, она мечтала о том, чтобы они с Габриэлем были вместе, чтобы когда-нибудь поженились. У них были бы, вероятно, очень красивые дети. — О чем думаете? — спрашивает тихонько Габриэль, когда Маринетт перестаёт гладить его плечо и замирает, просто легонько прислоняясь виском к его щеке. — О всяких глупостях, — смущённо отзывается Маринетт, опуская подбородок, и Габриэль приподнимает здоровую руку, опуская ладонь на её талию. Маринетт устало вздыхает, очень сильно желая его просто обнять и чтобы их поскорее спасли. — А вы? — О том, что моя рука похожа на рыбу, — слабо говорит Габриэль. Маринетт смотрит на него невольно распахнувшимися шире глазами и замечает, что он улыбается кончиками губ. Она сжимает челюсть, чтобы не заплакать снова, потому что ей в голову приходит мысль о том, как она любит эти глупые шутки и как не хочет, чтобы он прекращал шутить. — Холодная и тоже на крючке. Ну же, Маринетт, я десять минут придумывал эту шутку. — Жаль, что можно вылечить всё, кроме вашего юмора, — Маринетт гладит его по волосам, снова коротко целуя, на этот раз в щеку, и через силу улыбается. — Да… На самом деле, я думал о том, что мне не нравится это место, — Габриэль замирает, пытаясь остановить подступающий кашель, и все-таки делает невероятное усилие, справляясь с собой. — И что мне было бы намного спокойнее, будь вы в безопасности. И что я эгоист, потому что в глубине души я рад, что ничего не могу выбирать, и вы здесь… — Я с вами, — повторяет Маринетт, слабо улыбаясь. — Где же мне ещё быть? — Не знаю, — шёпотом отвечает Габриэль, смотря ей прямо в глаза. — Вы всегда со мной последние несколько лет. — Ну вот, и ближайшие тоже буду, вы только держитесь, — Маринетт вдруг слышит шум откуда-то сверху и торопливо вскидывает голову, крепче сжимая пальцы Габриэля. Габриэль тоже поднимает взгляд, глядя поверх её головы. Их ищут, им повезло, о них знали, поэтому нашли так быстро. Маринетт хочется расплакаться от облегчения и, одновременно, страха, потому что как раз сейчас для них будет опаснее всего здесь оставаться, но она лишь улыбается Габриэлю нечувствительными губами. — Вот видите, я же говорил, что все будет хорошо, — он почти незаметно тянет ее на себя, и Маринетт покорно склоняется, потому что она сделала бы что угодно, чтобы ему стало хоть немного легче. Габриэль проводит носом по ее щеке и прижимается губами к ее подбородку, замирая. Дышать становится всё сложнее, но Маринетт старается не показывать, что это так. — Сейчас мы с вами ещё немного пообнимаемся, и… и… Он замолкает. Маринетт испуганно цепляется за его здоровое плечо и отстраняется, понимая, что он закрыл глаза. — И что? Габриэль? Что мы будем делать? — Что угодно, но не здесь, — он пытается найти ее руку, и Маринетт поспешно сжимает его пальцы. — Не забудьте, вы обещали пригласить меня на свидание. Маринетт кивает, собирается что-то ответить, но Габриэль продолжает говорить и говорить, и с каждым мгновением в его словах все меньше связности. Она смотрит в нависающую над ними конструкцию и молится, кажется, впервые в жизни — она не умеет это делать и обращается не к Богу, но просто не перестает просить о том, чтобы всё это закончилось хорошо. Она обещает, что больше не будет медлить, что больше не позволит своим страхам взять над собой верх, что начнет новую жизнь, что выкинет весь хлам, что будет добрее с людьми, и что никогда не станет сетовать на судьбу. Маринетт знает, что не выполнит ни одно обещание, но в этот миг искренне верит, что так и будет, что теперь она станет совершенно другой. Когда над их головами появляется свет, Габриэль уже молчит и только смотрит на нее бесконечно прекрасными, серыми глазами, а она смотрит на него в ответ, от усталости, тревоги и головокружения не способная ему даже подбадривающе улыбнуться. Он и так все понимает, просто они оба слишком напуганы, чтобы радоваться. В их мир врывается шум реальности, кто-то что-то спрашивает, слепит в глаза фонариками, и все вокруг вертится, как в калейдоскопе — камушки переворачиваются с тихим шелестом в обманчивом свете, когда вокруг оглушающая темнота, стоит только посмотреть чуть в сторону. Маринетт не смотрит. Она верит, потому что Габриэль сказал, что всё будет хорошо, а значит, непременно будет.

***

В больнице неприятно шумно и всюду зажжен яркий свет, слепяще-белый и совсем некомфортный. Маринетт чувствует себя неловко в своём летящем летнем платье, когда идёт по коридору к палате Габриэля среди других больных, но ни мгновения не задумывается о том, что могла бы поступить иначе. Сомневаться в своих решениях и желаниях она стала во много раз меньше, чем прежде. Эти дни были удивительно сложными и полными тревоги, поэтому сейчас Маринетт чувствует себя на взводе — ей впервые за все время разрешили повидать Габриэля, и ей совершенно все равно на собственные ушибы и на то, что ей настоятельно рекомендовали отдыхать. Всё, чего она хочет, это увидеть Габриэля и убедиться, что всё это не сон, что всё на самом деле позади, и все её сны, полные липкой темноты и страха, никогда не сбудутся. Перед дверью палаты она на мгновение замирает, а затем поспешно заходит внутрь, отрезая себя от постороннего шума. Её взгляд сразу находит Габриэля: он полусидит в подушках с книгой в здоровой руке, с перевязкой, торчащей из-под широкой больничной рубашки. Он сразу же поднимает голову, и лицо его мгновенно преображается, наполняясь такой радостью и таким светом, что Маринетт мгновенно окутывает волна облегчения и любви. — Вы всё-таки надели это платье! — восклицает он вместо приветствия, широко улыбаясь. — Вы знаете, как вы прекрасны, Маринетт? — Знаю, потому что вы не устаёте это повторять, — Маринетт подходит к нему ближе и ставит коробку с угощениями на прикроватную тумбочку, а затем, набравшись смелости и задержав дыхание, садится на край кровати и обнимает Габриэля за шею. Он выпрямляется почти сразу, стоит ей только сесть, и обнимает её в ответ здоровой рукой. От него пахнет больницей, лекарствами и каким-то незнакомым шампунем, но Маринетт всё равно любит этот запах, даже если чувствует его впервые, потому что он принадлежит Габриэлю. Она чуть отстраняется и коротко целует его в губы. Габриэль улыбается ещё шире, хотя казалось, что это невозможно, и смотрит на неё такими влюблёнными глазами, что Маринетт, не сдержавшись, улыбается ему в ответ. — Как ваша рука? — Всё замечательно, — Габриэль кажется слишком счастливым, чтобы переживать о таких константах, и Маринетт смущённо смеётся, потому что он даже не отворачивается, чтобы посмотреть на рану, а только упорно держит взгляд на её лице. — Простите, Маринетт, просто вы, правда, очень красивая. Спасибо, что пришли. — Я пожалела врачей, которым наверняка приходилось выслушивать ваши шутки, — откликается та и накрывает его руку своей, неуверенно погладив, а затем Габриэль переплетает их пальцы и приподнимает её запястье, целуя кожу. — И решила принять небольшой удар на себя. — Очень великодушно с вашей стороны, — сдерживая смех, отвечает Габриэль. — Вы рано радуетесь, вы мне за это будете должны ужин, — Маринетт делает короткую паузу, притворяясь, что задумалась, но не выдерживает, потому что Габриэль не отводит от нее сияющего взгляда, и смущенно опускает голову. — Много ужинов. Так что не расслабляйтесь. — Если возьмёте дополнительно обеды со мной, то в подарок пойдут завтраки, — говорит Габриэль, невообразимо счастливо улыбаясь и прижимая ее руку к своему лицу. — Это входит в стоимость, не переживайте. — Вы вообще никогда не унываете, да? — смущённо спрашивает Маринетт, погладив его лицо, потому что он так и не отстраняет её ладонь от своей щеки, и Габриэль прикрывает веки. — Нет, пока вы рядом. У Маринетт в горле моментально встаёт ком, и она начинает улыбаться дрожащими от волнения губами. Она понимает, что он имеет в виду, но всё равно не может просто принять как факт, что в их мире все стало намного проще — проще, когда осознаешь ценность момента и торопишься жить для себя. — Мне кажется, вы что-то говорили про поцелуй, — лепечет она наконец ещё более смущённо, придвинувшись к нему чуть ближе, и Габриэль заинтересованно на неё смотрит. — Там, в мэрии. — Да, хоть когда-то мне хватило смелости, — произносит он неловко и улыбается. — Вы разрешите вас поцеловать? Вместо ответа Маринетт просто кивает и склоняется к его лицу, поворачивая руку так, чтобы ладонь полностью обняла его щеку. Она невесомо гладит большим пальцем кожу над бровью, пытаясь вернуть себе самообладание, но только глубже погружается в омут его невероятных, широко раскрытых серых глаз. Она склоняется почти вплотную, и он делает последний шаг: сокращает оставшийся между ними миллиметр и целует ее, мягко ведя ее в этом поцелуе, словно в танце. Габриэль целует её так, будто ждал этого всю жизнь. Маринетт откликается на каждое движение его губ, наклоняет чуть вбок голову, выдыхая, и гладит его волосы, когда Габриэль углубляет поцелуй, настойчиво подаваясь вперёд. У Маринетт обрывается все внутри от волнения и осознания, что они наконец-то переходят этот рубеж — она гладит его всюду, до куда может дотянуться: его шею, плечи, руки, волосы, грудь; чувствует его ладонь на своей талии и понимает, что, возможно, тоже ждала этого будто бы всю жизнь. — Девушка, что же вы делаете?! Маринетт испуганно отстраняется, оставив на груди Габриэля ладонь, а вторую прижимая к губам, и медсестра — внушительная женщина средних лет — недовольно скрещивает на груди руки. — Вы же обещали не волновать его! Посмотрите, как давление подскочило, — она раздраженно вздыхает, подходя ближе и начиная разбирать какие-то лекарства, и Маринетт с Габриэлем смущённо переглядываются, сдерживая смех. — Я… Я-я… — Маринетт начинает заикаться, давясь смехом, потому что понятия не имеет, что сказать в своё оправдание. Она сжимает пальцы Габриэля, понимая, что сейчас ни за что не сможет его выпустить, и делает глубокий вдох. — Это случайность. — Самая нелепая отговорка, что я слышала, — ворчит медсестра. — В соседнее отделение потом с маленькими тоже из-за такой случайности попадёте? — Мы ещё не обсуждали соседнее отделение, — со скромной улыбкой говорит Габриэль, не выпуская Маринетт из полуобъятий. — И разве любовь — не лучшее лекарство? — Вы вообще молчите, никакого стыда, — та косится на них недовольно, но Маринетт замечает, что ее взгляд теплеет, когда натыкается на их сцепленные руки. — Вы не переживайте так, мадемуазель. Его скоро можно будет выписать. Давно вы вместе? — Да вот, наверное, только что, — смущённо бормочет Маринетт, смотря на Габриэля, и тот снова приподнимает её руку, целуя пальцы. — Уже без наверное. — Не совсем только что, — говорит Габриэль, пытаясь звучать уверенно, но Маринетт видит, как покраснели его щеки. — Я считал, мы вместе с тех пор, как вы согласились на свидание со мной. — Это было не самое подходящее место для выяснения отношений, — говорит Маринетт так тихо, что сама едва себя слышит, но Габриэль, кажется, прекрасно расслышал каждое ее слово, потому что закрывает глаза и целует по очереди каждый ее палец, так и не отнимая ее руки от лица. — Мне точно не стоило вас пускать, — ворчливо говорит медсестра, отворачиваясь. — Сейчас в порыве чувств ещё сбежите в окно на свидание. — Не сбежим, — обещает Маринетт с улыбкой и, не сдержавшись, гладит Габриэля по лицу, убирая за уши волосы. — Он будет лечиться, если хочет, чтобы я не переживала. — Как скажешь, моя королева, — нежно отзывается Габриэль, и Маринетт влюбленно и облегченно смеется. Она слышит, как медсестра, вздохнув, тихо выходит обратно, и наклоняется, снова целуя Габриэля в губы. — Я могу к этому привыкнуть… — Привыкай на здоровье, — Маринетт улыбается ему, проводя носом по его щеке, и касается губами его виска. — Значит, теперь мы вместе? — Выходит, что так, — он обнимает ее крепче и почти опускает на себя, но Маринетт вовремя успевает упереться ладонью в кровать. — Мне повезло несоизмеримо больше, но я буду стараться, чтобы ты всегда была довольна и никогда не пожалела. — Это ложная скромность, — фыркает Маринетт, целует его в губы, и снова, снова, сцеловывая его улыбку, которая становится только шире с каждым поцелуем. — К тому же, ты даже не представляешь, как повезло мне. — Брось, я ведь шучу ужасные шутки, — напоминает он со смехом, и Маринетт оставляет ещё один долгий поцелуй на его губах. — Думаю, я способна с этим смириться.

***