праздношатающаяся во рту поэзия проказы

НА ЭТОМ МЕСТЕ НА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ МАЯ ТЫСЯЧА ВОСЕМЬСОТ ВОСЕМНАДЦАТОГО ГОДА ПРЕПОДОБНЫЙ И. МИЛФОРД, ПАСТОР ЭТОЙ ЦЕРКВИ, И ДЮЖИНА ИНЫХ БОГОСЛУЖИТЕЛЕЙ ОТДАЛИ СВОИ ЖИЗНИ, ДАБЫ ОБУЗДАТЬ ПРОКЛЯТИЕ ТЕХ, КТО ПЕРЕПИЛ КРОВИ И ПЕРЕЕЛ ПЛОТИ ХРИСТА…

— Мерзость, — комментирует Хёнджин, брезгливо проезжаясь взглядом по скрижалю. — Это точно должно висеть перед входом в ночной клуб? — Кажется, второй владелец реально с ума сходит по вере, — мрачно усмехается Джисон. — Или тащится по издевательству над ней. Слушай, а мне даже нравится. В трещинах кровь. Хёнджин и Джисон, юстициары-палачи, щурятся. Кровь как кровь. Клуб «ODDINARY» весь ею заполнен: коктейли из той-самой-Мэри, горячие тела, красные салфетки в сливах раковин, шприцы без колпачков, побывавшие в венах. Гораздо страшнее всё, что посинело. Труп в мужской кабинке, например. Иссушенный аж до состояния закуски к пиву. Их город — это мир. Отдельный и жестокий. Санта-Монику называют Чревом, потому что в ней тысячи переваренных субличностей, которых некуда девать. Их кусают, скуривают в затяг, пьют и бьют, целуют в гортани, убивают, но не могут выбросить. «ODDINARY», пожалуй, неплохая могила. Не самая безупречная, зато переполненная мертвецами. Некоторые из них даже ещё живы. Двое уж точно. Санта-Моника щадит лишь малолетних, поэтому те погибают в умеренных мучениях: от счастливых передозировок, под неумелыми хватками маньяков, навечно юные и трагичные. — Там что-то ревёт, — Джисон пытливо косится на вход ночного клуба. Достаёт пачку леденцов, делится. — Ядовитые. — Это музыка, — вздыхает Хёнджин. Трогает висок: болит. — Будет тяжко. Идём. Чёрные плащи блестят от дождя. В чревоугодной Санта-Монике всегда холодно, и май утоплен льдом по щиколотки. Джисон идёт развязно, Хёнджин – вязко. Пистолеты на виду. Вышибала у входа приценивается, замечая: — Знаменитые охотничьи пушки. Зачёт. Валите отсюда, парни. Хёнджин рукой останавливает Джисона, безмозгло решившего кинуться на рубаку, и отвечает: — У нас назначена встреча. — Да-а, встреча, — гордо подтверждает Джисон, — в вашем уёбском наркопритоне. С владельцами, понял? — Боже мой, Хан. — Боже, — кивает вышибала. — Тут его любят. Пропуска предъявляйте. Джисон шарится по карманам, неестественно притворяясь, что потерял карточку. Вдруг бледнеет. Ищет активнее, хлопает по штанам, нервно отцепляет железные клёпки и дёргает пуговицы. — Хёнджин... — Можешь начинать бежать. Сияя игривостью, Джисон вытаскивает матовую карту, помеченную зубами в сердцевине, и невинно лыбится: — Вот он. А вот твой, — он веером раскрывает пропуска и смеётся: — Украл, пока ты не видел. Я хорош, скажи же? Дождь усиливается. Хёнджин вырывает обе карты, даёт подзатыльник – ладонь промокает от тяжёлых из-за воды волос, – и вытягивает руку. Вышибала – профессионал. Бровью не ведёт. Проверяет подлинность, отмечает уникальные знаки, не забирает пистолеты и раскрывает металлическую дверь. — Хорошей полночи. Уже за входом приходится кричать, чтобы быть услышанным. — Что это было, мать твою? — Пусть думают, будто я тупой. — Будто, — язвит Хёнджин, сбивая капли с рукавов плаща, и осматривается. — Как кислотой несёт. Она во всём – и она разная. Канистры с ней стоят у жёлто-красных бочек. Она блестит на ярких разноцветных бумажках, а ЛСД-марки кокетливо прячутся под языками. Джисон верно выразился. Наркопритон. Может, чуть лучше. Идеальное порождение Чрева, серьёзно. Хёнджин бегло рыщет взглядом по диванам, а оттуда на него светят широкие зрачки. Никакой мистики, одна глупая зависимость. Дискобол, лазерные лучи и дым-машины, больше напоминающие огнемёты, протыкают тело. У Хёнджина почти крошатся зубы от шума. Под лопатками чешется. — Пожаловали всё-таки, — кто-то котом выходит из большого зала вместе с аэрозольным туманом. Кто-то слишком красивый, в блузке и серёжках. Вот и мистика. — Ли Минхо – к вашим услугам. Вы искали встречу. Он скульптурный. Джисон не может пошевелиться, а Хёнджин думает, что если вскинет пистолет и выстрелит, то сам же и погибнет от рикошета. Минхо изящно поправляет берет. Его грация превосходит львиную и надёжно скрывает безумство. Ему это легко даётся. Ещё одно движение, и Джисону сорвёт башку. — Пройдёмте на бельэтаж. Хёнджин непроизвольно цокает, вызывая недоумение. — Я сказал что-то не то? — Бельэтаж, — пренебрежительно повторяет Хёнджин. — Мы в театре? Минхо вскользь улыбается. — Как знать. Не скрывается даже. Они втроём направляются в зал, убитый дымом и вращающимися в панике шарами из зеркал. Кислота усиливается. Джисон сносит поднос напитков, чтобы успокоиться. Хёнджин с хрустом идёт по осколкам. Хочет пораниться и срубить немного помешательства тех, кто сохнет по разрезам. Минхо крадётся у всех на виду. — Зачем вы повесили ту мерзкую табличку у входа? — с прохладцей спрашивает Хёнджин. Ему этот бред не даёт покоя. — Скрижаль. — Феликс балуется. Феликс. Совладелец клуба. Более таинственный, потому что ничуть не предсказуемый. Прелестный психопат, как говорят. Прародители «ODDINARY», старые дети Ли, это долбаные Малкавиане . У них в мозгах сидит страшное наследие. Там мясорубка из затемнения, шепчущих воплей, прорицания и психических заболеваний, которые не так-то просто назвать. По Минхо не скажешь, что у него в голове сейчас кто-то говорит. Он лишь изредка отводит взгляд влево, прислушиваясь. — Итак, — любезно начинает Минхо, когда они рассаживаются за столом. — Чем вызван ваш визит? — Трупешником, — сразу вываливает Джисон. — Тем обескровленным чуваком, которого вывезли из вашего толчка. Минхо без смущения на него смотрит. Быстро теряет интерес и наблюдает за красным лучом, как зверь за лазерной указкой. Сухо тянет: — И? — Выкладывайте, Ли Минхо. Чё у вас тут случилось? — Не вижу необходимости рассказывать об этом тому, кто неумело строит из себя миротворца и так же неграмотно, нет, безыскусно разглядывает публику, надеясь отыскать в ней вампира. Джисон обиженно дышит. Разваливается по изголовью сидения, открывая рот, но Минхо затыкает его ленивым: — Я не про тебя. Хёнджин всё же морщится. Помешивает безалкогольный розовый коктейль, в который хочется плюнуть, и закатывает глаза: — Вот как. С чего это я миротворец? — Ты не миротворец, а притворщик. Слушай внимательнее. Минхо довольно виртуозно переходит к нападению. Бонус к красоте. — Я буду говорить с Хан Джисоном. — Я не оставлю его одного. Взмахивая руками, выточенными из камня, Минхо объясняет ласково, как ребёнку: — Боюсь ошибиться, но, кажется, здесь есть немного людей. — Добычи и героинщиков. — Пару сотен, возможно. Бесит. — Я справлюсь, — подмигивает Джисон, но бледнеет более-менее искренне, как если бы сидел на взрывчатке. Или перед ней. — Верь в меня, чел. Он был бы превосходным Сородичем ненормального клана. Если его укусят, Хёнджин обязательно вышибет ему мозги. Они это обсуждали. — До рассвета. — Хорошо. Созвонимся. Задевая леденцом каждый зуб, Хёнджин с удовольствием замечает, как этот стук раздражает Минхо, и спускается вниз. Он взбешён. Почти обращён в злую собаку, которой хочется кровищи и страданий. Юстициар. Посланник охотников на тварей, награждённый судебными полномочиями и пистолетом. Но каждый раз, когда его напарником оказывается Джисон, весь авторитет трескается. Почему-то. Возможно, что рядом с ним Хёнджин и впрямь походит на того, кто практикует скрытые мотивы. Малкавиане безумны, поэтому выбирают навязчивое бешенство, а не лёд. Джисона, а не Хёнджина. Чёртова полночь. Чёртов ночной клуб, в котором проделывают зрелищные, но тошнотворные вещи. — Такие белые волосы, — звучит нежно, мягко, откуда-то сзади. Леденец раскалывается во рту. — Красный тебе ещё больше пойдёт. Хочу их кровью облить. Хёнджин делает поворот и сразу находит источник паранормального голоса. Милый бархатный котёнок увешан браслетами-иконками, кольцом с изображением Иисуса Христа, блёстками, тёмной магией и похотью. Он приваливается к стене и улыбается. Чёрные волосы, уставшие от блеска глаза. Красивый до – мать честнáя, вот это шутка – сумасшествия. Почему они ещё не поцеловались? — Похож на игрушку, — растягивает Феликс. — Которой сначала жалко играть, а потом противно: ну, знаешь, куколка без глаз, с выдранными волосами, когда-то говорящая, но с пустотой в груди. Музыкальная коробка выбита, свисает на проводе, шумит, но ничего, ничегошеньки не ясно... Что она там бормочет? Я тебя трону. — Ты это по моему лицу понял? — спрашивает Хёнджин. Может, он и носит маски, но те явно не игрушечные. — Животная чуйка. Не более, — Феликс выворачивает в ухе серьгу-шип. — Почему ты один, принц? — Профессиональная тайна. — Скукота, — вздыхает он, разворачивается и ступает на нажимные пластины танцпола. — Отдохни, человек. Можешь со мной, я не буду против. Хёнджину жарко в мокром плаще. Он знал, куда шёл – в обитель мании, скоропостижности и бреда. Феликс танцует в нескольких метрах от него, двигается плавно, словно на роликовых коньках, и с него сыпется святость. Извращённая. Самая мощная. Наклейки стёршихся иконок на браслете болтаются под бит, как живые. Цепочка с крестом точечно поблёскивает у гортани. Хёнджин не поддаётся вероисповеданию, а вот рёву ди-джея – очень даже. Феликс восхитительно морщит нос. От радости. Ёбнутый и бархатный. Он вдруг оказывается близко. Сыто лижет свои клыки, смотря на Хёнджина снизу вверх. Жуткая скорость. — Ты красишься? — Это не помада, — Феликс упивается безразличием напротив. — Твоя кровь. Хёнджин трогает метку, оставленную во рту: язык и впрямь раскусанный, расцелованный, и из него льётся. — Понравилось? — холодно интересуется он. — Очень, — искрится Феликс. — Однажды мы сожрали Христа. Выпили его кровь. Хлеб и вино. А ты – конфета. Спасибо. — Что ещё можно чувствовать после сотни лет жизни? — Что ещё можно чувствовать после сотни убитых бедных вампиров? — Феликс бьёт прямо в лоб, лезет в него. Не стесняется льнуть к укусу и срывать по капле. — Моя смерть принесёт тебе счастье, принц? Не убьёшь. Не-а. Хёнджин выставляет локоть, но Феликс насаживается на него рёбрами, стонет и всё ещё кусается. Вблизи он прозрачнее. Более далёкий, оторванный от мира. Липкий. Танцпол продавливается под их ногами. Если он рухнет, то кости будет не собрать. Лазерные лучи загораются алым и, смешиваясь с тёмными волнами музыки, передавливают артерии. Хёнджин двигается изящно, будто на коньках и на замёрзшей реке. Закрывает глаза. Ненадолго, потому что ему сразу кажется, что по глянцевому лицу скользят чьи-то внутренности. Феликс мелькает рядом, почти под кожей. Вспышка. Скорее как заболевание, а не столкновение звёзд. Он то ли целует, то ли облизывает, то ли до конца разрывает укус на языке. — Ты боишься меня? — Ты боишься меня больше, — подсказывает Хёнджин, приоткрывая растёртые веки. — Я? — аж отшатывается. Нет, просто шатается. — Человека? — Да. Но пока не знаешь об этом. Продолжай глотать. Феликс теряется на секунду – и сразу такой искренне милый, – но берёт себя в руки, возвращается в голову, смеётся: — Мне уже нравится твоя двуликая сущность, вещающая о пошлости через призму трапезы. Учишься у лучших. Можно ещё чуть-чуть поцеловать? — Сказал же – глотай. Оскалившись, Феликс послушно переполняет дёсны кровью. Даже не задумывается над причиной разрешения. На ключицы капает. Руки запутываются в руках. Хёнджин, охотник на неразумных вампиров, потихоньку сохнет от зубов ярко выраженного Малкавиана. Сказка. — Что за невозмутимость, — мечтательно осуждает Феликс. — Если я сейчас встану на колени посреди толпы и отсосу тебе, ты тоже не шелохнёшься? — Не знаю. Будет, наверное, приятно, хоть и неудобно. — А если я прямо тут тебя съем? — Ты нарушишь маскарад. — Хорошо, тогда не здесь, — Феликс целует его ухо, оставляя в раковине красную слякоть, и шепчет: — Идём со мной. Минхо всё поведает второй пешке вашей страшной игровой команды, пока мы немножко повеселимся. Ты полностью трезвый – увы и ах – поэтому не будешь ни о чём жалеть. Однако у меня под кроватью пятьдесят коробок Chateau Lafite – ты только представь размер кровати! Могу раскрыть для тебя пару очаровательных винных бутылочек. По бокалу за каждую каплю крови. К шее и запястьям тянуться не буду, принц-убийца, обещаю. Моё тело бросается к твоему, ощущаешь? Хёнджин удивляется сам себе, ведь ощущает давно. Давно – это двенадцать минут и тридцать три секунды с их встречи. Феликс ведёт его этажами, пролётами, сладкими от вздохов комнатами. Мимо свежевскрытых разумов. Мимо мира фантазии, «ODDINARY», в котором оба Ли правят. Господствуют. Феликс мимолётно смеётся: — Вот мой приют. Раздевайся, пока твои властители ни о чём не прознали. — Мне можно спать с кем угодно. — И с собаками? — Омерзительно, — киснет Хёнджин. — А, ты о волках. С ними тоже. Спальня светится розовым. Ноутбук проигрывает эротическое шоу. На прикроватной тумбе стоит открытый крем. Хёнджин может представить, как после буйной ночи Феликс втирает в руки десерт, сделанный из растений и крови китов, зарезанных в младенчестве. Крошево зеркал и разбитых статуэток спрятано под взбитым ковром. Пахнет женьшенем. — Зачем вы расцвели в этом месте, принцы расстрельных цветов? — мягко спрашивает Феликс, уже лёжа на подушках и расстёгивая блузку. — Что вам здесь нужно? Тот невинно убиенный мальчик смутил? — Самое время говорить о трупе, — темнеет Хёнджин, сбрасывает плащ и рубашку. — Серьёзность набрасывается на меня спонтанно. Будь благодарен. — Не хочу. Резко, без красок и драгоценностей, лежащих на смутных фразах, Феликс возмущается: — Ублюдок. И вновь становится котёнком. Покорным, раскрытым, с яростью в мышцах. Он тянет Хёнджина за кисть руки, прижимается, прикусывая за кадык. Играется. Пальцы очерчивают бёдра, трогают член, шагают по коленям. — Ты весь в воде, — выдыхает Феликс, впитывая дождь. — И всё же такой чистый. Белый. Совсем не устаёшь? Совсем не чувствуешь? — Перестань откровенничать, — зло просит Хёнджин. Он не целует – только бьётся в зубы, пока Феликс распускает руки. — Ты даже моего имени не знаешь. — Будто ты знаешь моё, — весело цокает Феликс, открывая рот. Боже, развратность спасёт мироздание. Касания Феликса болят и бьются, как брюшко птицы. Его язык не кровоточит, но всё равно быстро скользит по члену и позвякивает железом. Режется. Хёнджин запрокидывает голову, и его шея развязывается на нитки. Неожиданно. Шёлк под пальцами ласковее воды из роз, и сразу становится ясно, что это загривок Феликса. Хёнджин может его вырвать, но только гладит. Пальба в глазах немного мешает. В расширенных зрачках плывёт; не в шутку – там проплывают искры, аквариумные рыбки и багровые отёки. Феликсу будто нравится больше. Он невинно скалит клыки, перебираясь выше и усаживаясь на бёдра Хёнджина. — И правда на принца похож, — озадаченно мурлычет он. — Хотел сначала оскорбить меня этим? — Хотел. Хочу, — Феликс, кажется, влюблён в выдержку, в равнодушие. — А если я сейчас совершу самоубийство прямо над тобой? Вскрою горло ножницами, которыми дети выковыривают глаза куклам. Моё святое мясо рухнет на тебя и будет чарующе скулить, пока не заткнётся. Испугаешься? Отвратительно. — Ты не умрёшь. — Ску-чный. — Врёт Феликс. — Ненавижу. Мне не нравится. Интересно. Осторожно стянутый с руки браслет убирается на тумбу к крем-десерту. Феликс улыбается, когда насаживается (так же приторно и больно, как локоть в рёбра). Хёнджин в своём разуме понимает: превосходная тварь. Можно пользоваться, нужно использовать. Под бёдрами потрескивает простыня. Сердце-кровать – Хёнджин-Феликс – плавно двигается. Под ними всеми пузырится бутылка Chateau Lafite, треснувшая в одной из коробок. Вопли ночного клуба и русалочий темп мешают расслышать, как бешенство выкарабкивается наружу из самого ангельского лица, которое можно повстречать в таком месте, ведь Феликс скалит зубы уже бесконтрольно. Морщится. Вдруг признаётся: — Я хочу ещё раз поцеловать тебя. Можно? Хёнджин не успевает ответить, как Феликс врезается в него, кромсая без крови. Как не сдерживается и ест, безумно дыша в рот: — Ты закинулся леденцами? Лимонными. Тебе не идёт. Ты не такой. Нет-нет. Нет-нет-нет, совсем не то. И не может остановиться. Хёнджин вытягивает руку, обхватывая шею. Может свернуть, хочет сдавить, но лишь поглаживает. — Успокойся, — просит он, хотя самому уже не очень-то хорошо, что его заживо грызут. — Ты позвал меня отдохнуть, а не... — Заткнись. Заткнись. Ли Феликс, безобидный на вид питомец из бархата и роз, доводит Хёнджина быстро – от злости. Заливается милым, самую малость божественным смехом, чуть ли не разрываясь от агрессии. Сумасшедше дрожит и гнётся в стороны. У него на груди скопище шрамов от оборотней, поэтому внутри сидит крошечный малкавианский волк, который кашляет и блюёт. Подарки зверей. — Ванная за той безупречно разбитой дверью, — говорит Феликс, вдоволь нахохотавшись. — Клянусь душой почившей Терезы, ничей лоб не разлетался на куски от случайного столкновения с деревом и ни один язык не перемешивался с щеколдой. Можешь потом уйти, а можешь вернуться. Я всегда здесь. А может не котёнок, а... пёс? Закрывшись в ванной, Хёнджин стоит у зеркала, размышляет и разглядывает себя. Ополаскивает лицо, смывая его. Сердце пахнет Феликсом. Губы придётся лечить. Хёнджин – палач для неразумных вампиров. Кланы не трогает, потому что всех не перебить, хотя Санта-Моника только и мечтает быть разорванной и жалкой, чтобы её наконец простили. Лидерам, лордам, королям, правителям, владыкам сохраняют прискорбную жизнь. Остальных швыряют на убой. Сложно назвать Малкавиан разумными, особенно когда из их владений вытаскивают тонкий труп. Но политика такова: разберись, прежде чем убить, иначе от города останется мертвец с никем не спасёнными детьми в утробе. Хёнджин открывает рот, рассматривая язык. Тот в укусах и разводах от ядовитого леденца. Ещё и пылает. — Соберись, — приходится приказать себе, потому что от этой картины тошнит. Феликс лежит на кровати. Он играется с пистолетом, весело целится в челюсть. Чёрные волосы липнут к шее и ушам, ноги закинуты на подушки. — Не забудь закрыть дверь. — Я не ухожу, — говорит Хёнджин. Столетний мальчик-иконка, надо же, удивляется. Сражённый, он невольно подаётся вперёд, тянется, не зная, что хочет сделать, и снова падает на постель. Так проще. — Хочешь ещё? — флиртует Феликс, с намёком трогая бедро. — Давай просто поболтаем. Слышит в ответ передразнивание: — Самое время говорить о трупе. — Не о нём, — Хёнджин опускается рядом, заламывая руки за голову и закрывая глаза, чтобы не видеть неловкий восторг. В мозгу шумит. — Как тебе живётся в клубе? Вечная музыка. Вечный грохот. Феликс перебирается к нему. Чешет запястья, сворачивается в клубок, долго молчит. Вот теперь он и впрямь котёнок, который боится заботы, откровенности и искренней близости. С ним, кажется, общается только Минхо. Приносит пластинки, расчёски и видеокассеты, хвалит за старания в вязании круговыми спицами, помогает отмывать ковёр. Не угождает, а бережёт. — Мне нравится, как ты сказал, — тихо гудит Феликс. — Живётся. Только в постоянных непредсказуемых явлениях мне не страшно жить вечно. Сегодня ты, вчера серийный убийца, который сначала порезал какую-нибудь рабыню стриптиз-бара, а потом на коленях приполз трахаться. — И это весело? — Нет. — Но ты всегда улыбаешься. — Ей-богу, ты чудесный, когда так говоришь, — Феликс достаёт крем-десерт и мажет пальцы. Значит, с сексом на сегодня покончено. — Я ведь долгоживущий. Не долговечный, нет-нет. Мне восемнадцать. Будто. Ты понял. И вот мне восемнадцать, а моей первой любви всё ещё шесть, второй любви всё ещё одиннадцать, третьей успело исполниться семнадцать, пока её не укусил волчок, четвёртой нет и, верю, не будет. Сколько тебе? — Двадцать девять. — Да? — Феликс приглядывается. — Я бы тоже так красиво выглядел в этом возрасте? — Не нарывайся на комплименты. — Как скажешь. Феликс разговорчивый. Он долго держится, прежде чем начать без умолку и с крупицей безумия вещать обо всём на свете. Носится с бисером и пряжей, хвастается самодельными кольцами. Искренне переживает каждую реакцию. Хёнджин устаёт, но слушает. Подкупает этим, хоть и моргает сонливо. — Спи, принц. Я принесу одеяло. Обычное, большое и старое, из-за которого снятся оторванные лапы и треснувшая пасть, лежащая отдельно от туши. Шея болит. В носу колется женьшень и запах животных, загубленных в младенчестве. Тело отдыхает. Шея болит. Хёнджин распахивает глаза, трогает укус. Вдоль гортани идёт нить крови, впитывающаяся в шелка простыней и ткань золотых подушек. Такие раны освежают. Кто-то хрипит – не Хёнджин. Это полуодетый Феликс, тайно попробовавший плоть, шатается в середине спальни, кашляет, истекает слезами. Он давится и переворачивает стол, заваливаясь у изножья сердца-кровати. Голые щиколотки расцарапаны. С языка капает скверна, стекая на ключицы и плечи. — Попался, — отрешённо торжествует Хёнджин. — И как на вкус? Много выпил? Поздравляю: ты отравлен. Феликс ошарашенно на него смотрит, раздирая горло так же отчаянно, как хотел бы вцепиться в глотку Хёнджина. Он глотает пену и лишь из-за неё не кричит на весь клуб. — Уже рассвет, да? Мне надо будет через шесть минут позвонить Джисону, поэтому даю тебе пять. Перевернись на живот, пена сейчас иссякнет. Зато пойдёт кровь. Слушаешь, не-до-лго-ве-чный? Пытаясь отдышаться, Феликс трясётся. Приходится вручную его толкать – выходит только на бок. — Многовато, — хмурится Хёнджин, избегая красной речки, стёкшей изо рта. — Что, сглотнуть больше не получается? — ...ублюдок, — умудряется выплюнуть он. — Лучше постарайся над другим ответом, — Хёнджин невозмутимо садится рядом. Феликс сипло дышит, заливаясь превосходным багрянцем. Всё вокруг липкое. — Вижу, ты размышляешь, чем тебя вот-вот уничтожит. — ...леденец, — всё-таки догадывается. — Ядовитый. Охотничья лимонная кислота, эффективнее пушек. Мне без разницы, я прошёл слишком много опытов, да и ты отпил всю гниль, — Хёнджин бесстрастно отмеряет время, скрещивает ноги, держась за укус на шее. Не моргает. — Тебя не убьёт, конечно, но повредит до неузнаваемости. Представь на секунду: паралич, мозг размером с кофейное зерно, слюни на груди. Минхо тебя не выдержит. Будешь звать своего серийного убийцу за его предназначением и не дозовёшься. Но если вдруг не хочешь этого, то говори: кто сожрал Ян Чонина? Две минуты. Феликс шарит взглядом по кругу. Впервые он не вслушивается в голоса, что вопят в его голове. — Несчастно выглядишь. Минута. — Это сделали волки, — чётко выговаривает Феликс. Хёнджин тут же склоняется над ним. — Они тоже умеют лакать кровь. В пистолете вместо патронов – таблетки. Белые и круглые. Хёнджин вытаскивает горсть, запихивает её в Феликса, не жалея зубов и размазывая по нёбу. — Умница. Вот и вся сверхъестественность: изображал из себя божество, но ни яда, ни антидота не учуял. Я начинаю разочаровываться. — Разговорился? — цедит Феликс, кулаком вытирая рот. Остальными конечностями пошевелить не может. — Всё время загадочно молчал, а тут такой монолог. — Что за грубые формулировки, — вздыхает Хёнджин, размахивая пистолетом и подтягивая к себе плащ. — Малкавианская речь мне интересна намного больше. Я ухожу. Не забуду закрыть дверь. Спасибо за хорошую полночь, Ёнбок. Он встаёт, не улыбается. Машет на прощание. Оставляет взмокшего, растерянного и яростного Феликса, по пути раздавливая браслет с иконками и прихватывая бутылку вина. Из глазниц так и лезет триумфальное великолепие – профессиональный бонус. — Чёрт, — Хёнджин бледнеет, не отрывая руку от раны. Из него реально много отпили – даже кожу слегка сжевали. Мобильный телефон гудит в кармане. — Я иду, Хан. — Вау, тебя не раскусили. — Очень смешно. — Не-не-не, я рад! Хоть ты живучий неебический интеллектуал, но я начал волноваться, — Джисон весело хрустит чипсами. — Не раскусил, но покусал? — В горло. — Ебать. Не думал, что сработает. Съем большую чипсинку за тебя. Спускаясь по запутанным лестницам, словно по паутине из ниток, Хёнджин бегло осматривается и ныряет в окно. — Я был прав, это волк. Какой-то один конкретный. — Ты хоть повеселился напоследок? После секундной заминки Хёнджин смотрит вверх, на кольцо солнца, и впервые ощущает грусть. Честно себе в этом признаётся. Феликс неплохой. Цепляющийся за жизнь, всегда восемнадцатилетний. А теперь понесёт за это наказание. — Классно дышишь в трубку. — Отключаюсь. Мобильный падает в карман. Хёнджин садится на мокрый асфальт, закуривая, теряя кровь и пробуя Chateau Lafite. Сложный вкус. Укус на шее больно и слишком сокровенно затягивается. Хёнджин холодеет. Кое-как поднимается, идёт мимо реки. Вспоминает некрологи и насчитывает с десяток детей, успевших затонуть в майской воде. Размышляет. Главное было выбраться из клуба с информацией. Даже если оба брата обманули, ложь – тоже мозговая пища. Хёнджин успевает трижды ополоснуть руку, залитую собственной кровью, в реке, прежде чем замечает товарища по сверхъестественной расчленёнке. Бешеный Джисон вертит руками, в которых липкость и вечный жар. — Йоу, ты думал, что я тебя кину? — Было бы неплохо. — Нет, — Джисон нажимает языком на разодранное чипсами нёбо, усиливая вес слов. — Укус – это серьёзно. Они сражаются взглядами; Хёнджину приходится немного наклоняться. В конце концов он хмыкает, стряхивая кровавую ладонь. Резко разворачивается. Наблюдает за чёрной машиной, за Сынмином, десницей-хирургом, что по-королевски выходит из салона и совсем тихо говорит: — Инквизитор. Джисон откликается. Всё незаурядное веселье искусно давится серьёзностью. Вид – сталелитейный. Его перевоплощения достойны восхищения. Первая реакция на перетасовку личностей всегда связана с растерянностью – попытки сломать механизм опасны сами по себе, поэтому некоторые боятся Джисона по сей день. Но не Сынмин. Тот вздыхает. Как-то... обречённо. Хочет достать хирургический шовный материал прямо здесь. Его иглы весят больше, чем слова, и помогают лучше. — Рассказывай, — просит он. Хёнджин ненавязчиво закрывает горло, незаинтересованно передаёт всё, что успел разграбить в маленьком Ли, и надеется не возвращаться в «ODDINARY» весь ближайший век. Но Феликса он встречает на следующий же день. Неприглашённый и полуразбитый, тот сидит в квартире Хёнджина, слушает телевизор, рвано дышит и ждёт. Больше не мурлычет. Шея – каменная, в ладонях лежит по монете, которые Феликс проворно перебрасывает, меняя местами. Создаёт шум. Глушит чьи-то голоса. Ни осколков, ни вывернутой замочной скважины. — Как зашёл? — недовольно гудит Хёнджин, сбрасывая ключи на стол. — Попросил открыть. — Кого? — Призраков, — нервно улыбается Феликс. Сильно же его раскололи. — Бонус сумасшествия. Как горло? — Зашито. Исключительно для профилактики. Джисон, вооружённый швейным набором и решивший попрактиковаться, визжал сильнее, чем Хёнджин. Где-то лает собака. Хёнджин вглядывается в рот Феликса: внутри всё скошено. Регенерация зубов, пожалуй, самая болезненная, поэтому охотники ломают челюсти шарами на цепях и отстреливают клыки. Уничтожают главное оружие. Размазать лицо – лучший ход. Наказание восхитительное, но невообразимо жестокое. Хёнджин интересуется: — Ты пришёл убить меня или сказать что-то? — Охота на волков началась. — На волка, — спокойно поправляет он. — Их не так уж и много. Феликс кучу раз кивает. Хёнджин опасается, что его голова отвяжется и укатится. Он замечает, что раздавленный браслет привычно качается на запястье. Вместо одних иконок прилеплены диснеевские принцессы, вместо других – роборыбы с хребтами-бензопилами. И как сумел так аккуратно наклеить? Феликсу ведь ломали пальцы. По ободкам вокруг фаланг видно. — Я знаю, что ты нарочно пытался меня съесть. Но не пойму – зачем. Замерев, Феликс съёживается и уменьшается. Это напоминает высушивание желудка. Странно: сейчас человек превосходит вампира и не очень-то этому рад. — Чтобы Минхо не был слишком разочарован? — предполагает Хёнджин. — Что ты сдал волка. Всегда хотел сдать. Что ты предатель. Насилие над самоуважением срабатывает безупречно. — Меня бы прикончили, если бы ты сразу догадался, — Феликс мрачно крутит серьгу-шип. — Получилась убедительная сценка, потому что я по-настоящему испугался и будто от страха последней смерти всё выдал. Минхо поверил. — Ты рисковал, — замечает Хёнджин, усаживаясь напротив. — Я мог и не достать таблетки. Или пойти другим путём. Феликс пожимает остроконечными плечами. Монеты крутятся на столе. — И зачем ты помогаешь? — Я мечтаю о суде над Бан Чаном. — Допустим, — не удивляется Хёнджин, но имя режет невозмутимость. — К чему мне тебе верить, если ты обманываешь своего же брата? — Поэтому и верить, — раздражается Феликс. — Я пошёл на такое кощунство и обсыпал ложью самого светлого друга по крови, чтобы ты мне доверился. — Хорошо. Бан Чан. — Бан Чан, — ядовито продолжает Феликс. — Он набирает авторитет и обрастает страшной репутацией, как шерстью под полной луной. Жрёт людей. Ходит в наш клуб. Теперь же, во время охоты, он будет там прятаться, требовать защиты, потому что мы, боже мой, слабее. Смотри, какой я честный. И я позволю устроить кровавое представление на танцполе, если вы от него избавитесь. — Он может быть не тем, кого мы ищем. — А кого ты ищешь, принц? И Феликс заостряется, по-детски упирая подбородок в кулак. Любознательно смотрит. Внешне он крайне невинен для образа жизни, завязанного на костях, ночи и похоти. Хёнджин лаконично говорит: — Инквизитора укусили. — Замечательно, — неожиданно озаряется Феликс. — Почему? — Думаю, волка может убить только волк. Красивая мстительная расправа получится. Я полагал, что в вашем арсенале есть нечто против злого-злого зверинца, но ты меня порадовал. Их же оружием! — Вообще-то... правда есть способы. Варварские. Замерцав от предвкушения чего-то интересного, Феликс сдерживает широкую улыбку, чтобы не светить месивом во рту. Волка и впрямь практически невозможно убить. Только обращённый в шкуру оборотень без проблем может уничтожить родственную кровь. Разом. Одного перелома шеи хватит. Это кощунство, на которое страшно решиться. Но верхушка пирамиды правосудия отыскала насилие и пытки, способные истребить всё волчье. Долгие. Тщательные. Злобные, как дикость на дикость. Сначала оборотню обязательно отрезаются стопы – чтобы не убежал. Бензопилой, ведь ногу так просто не выломать... — Грязно, — морщится Феликс. Он ёрзает на месте, в любопытстве моргая. Он давно мёртв, но его дух никогда не был настолько живым. ...а пилить кости – дело эффективное. Волки с репутацией сами по себе редкость, но режутся все одинаково сложно. У них кости как металл. Не горят, не гнутся, ничему человеческому не поддаются. Стягивание шкуры, пожалуй, единственное, что удаётся без трёхнедельного труда. Феликс увлечённо слушает. Про лом в глазнице, про дезинфекцию, про клык в качестве приза. — Правда, что у волков несколько сердец? — Да, — отвечает Хёнджин. Феликс качает головой: — Императора вашей игровой команды заразили ликантропией, значит. И принцы суетятся. Нехорошо. Я считал, что Инквизитор подобен легенде. А кто он? — Не скажу. Но ты его видел, полагаю. — Жаль, — ничуть не расстраивается Феликс. Долго молчит, собирает розу из чековой бумажки. Невозмутимо объявляет: — Ты, кстати, создан для нашего мира. Для меня. Малкавиане. Клан помешанных, которые могут читать труднодоступные мысли друг друга. Хёнджин откидывается на стуле, размышляя о возможностях, полуночи, бешеных явлениях, а потом равнодушно признаётся: — Думаешь, я не знаю этого? Феликс наивно окостеневает. Снова. Ты меня слышишь? — Слышу. И весь этот мир, кричащий о красоте живых трупов, поэзии проказы и эстетике разложения. — Но ты его уничтожаешь. — Да. Именно. Этот мир отвратителен. Со всеми помешательствами, тёмным разумом, который бродит – как говорят профессоры – от всепоглощающего стремления к убийствам до почти полной кататонии. — И я тоже отвратителен? Если согласишься с этим, то на дне кровавой реки будет плавать луна, которая окажется твоим лицом. Вздохнув, Хёнджин тяжело дышит. — Нет. Ты мне не противен – вот что мерзко. Феликс с трепетом дотрагивается до его волос. Не распознаёт ложь. Поглаживает. Радуется, что руку не сбрасывают, и нежно трескается: — Ты мне тоже. Обычно любовники искренне считают, что меня можно бить. Душить, когда я не хочу, доставать ножики. А ты был так мил со мной. — Особенно когда отравил. — Это работа правосудия, — не смущается он. — Я буду приходить и докладывать тебе всё волчье, происходящее в клубе, ты – передавать это своим сливкам, а те – императорской вишне на торте. Идеально, скажи же? — Безумно. Феликс смеётся. У него язык в следах от когтей. И он правда приходит. Пробирается по крышам, вклиниваясь в походы выцветших котов, сидит под дверью, запрыгивает через окно. Всегда разный, но неизменно болтливый. Притаскивает с собой тени, информацию и иногда – связку зверообразных леденцов на палочках. С заботливым издевательством напоминает о яде. Пытается любить. А ещё целуется. Так много и так часто, будто убить хочет. Однажды он переусердствует, копая одноместный курган, и просто втиснется рядом. Хёнджин не сопротивляется. Позволяет заваливать себя на кровать, изредка сам обрушивается у телевизора, прижимая к себе Феликса. Не боится. Нет в нём ничего, кроме очаровательного бездушия и усталости. В одну из ночей он дремлет на блестящей одежде, что пахнет женьшенем, и успевает спросить: — Какой дьявол вечно говорит внутри тебя? — Бог. Ещё бы. Бог – это вопли. Они размазываются по голове, оставляя черепно-мозговую травму, приказывают быть добрым, быть разумным, быть хорошим. Феликс измельчается под попытками подстроиться под них. А потом сам болтает в чужих мозгах, пародируя божество. Хёнджин спит как убитый. Во снах видит лапы, хвосты, челюсти, испуганные глаза. Проигрывает эпизод, который перечеркнул его жизнь. Один-единственный раз почему-то просыпается в камешках, цветах и суглинке. Слышит: — Ты же хотел спать в моей кровати, принц. — Это земля. Она с моей могилы. — Больше так не делай, — ворочается Хёнджин. — Ску-учно. Феликс послушный. И, кажется, ужасно одинокий. Временами Хёнджину названивает Джисон. Умоляет рассказать, есть ли новости, спрашивает, может ли оборотень справиться с предстоящим полнолунием, извиняется и исчезает. Тревожится в муках. «Приезжай ко мне, бро, пожалуйста». «Ты справишься без меня, Хан». Феликс в эти моменты пытается быть подальше. Потом возвращается, липнет к спине, замечает: «Ты в душу смотришь». «Прости, — мрачнеет Хёнджин. — Привычка». «Ничего. Так я чувствую, будто она есть». Феликс, надо же, поддерживает. Спрашивает, почему Хёнджин иногда рушится без сознания и зачем продолжает терзать те леденцы. То на колени садится, то на колени встаёт. Слушается. Говорят, что все малкавиане рано или поздно тонут в голосах и перечёркивают существование самоубийством. Феликс был на грани. Сейчас он в большой опасности, но хотя бы умирать не хочет. Ходит по квартире, напевает что-то поблёскивающее и лоснящееся, словно к жертве готовится. Моментов много. Бессвязных, чуть удушающих. Они тянутся и тянутся по нитке браслета, пока не стукаются в застёжку. — Бан Чан сегодня будет в клубе, — не слишком счастливый Феликс мрачнеет. — Зови своего Инквизитора. Волк безошибочно чувствует, кто укусил его за бочок. Хёнджин окончательно холодеет, а вместе с холодом приходит взрослая безэмоциональность. Это конец. После расправы привычный Феликс больше не будет милым, и всё закончится. Терять нечего. Они идут в «ODDINARY» вместе. Тащатся по снегу, размоченному дождём. Чревоугодная Санта-Моника щедро отплёвывается подростками, что накурены в мясо, показывает жесть и сломанные трубы, на которых напоказ вешаются отчаянные. Бархатная рука Феликса ищет, за что зацепиться. Хёнджин берёт её в свою, ледяную. Благодарю. Табличку «...на этом месте на двадцать девятый день мая...» забило каплями. Около неё висят абсолютно ублюдские детские шары. Празднество в дурацком обличии. Кажется, семейство Ли планирует что-то отмечать. В клубе не протолкнуться, но Феликс виртуозно справляется с толпой. Уверенно ведёт. Натыкается на Минхо. Они мысленно ругаются: так спутанно и яростно, что не разобрать. Их лица меняются, в них врезаются лазерные лучи, вытаскивая наружу отблески костей и бескровие. Хёнджин закрывает глаза. Чует что-то. Волк здесь. Инквизитор здесь. Будут трупы. — Выходи, — сухо говорит Хёнджин. Бан Чан реагирует, как собака, которая слышит призыв к еде. Полуобращённый, он выносится из-за людей, легко раскидывая их. Феликс в ужасе кричит, когда на него брызжет пена из волчьей пасти. Пульт ди-джея бьётся грохочущей музыкой. Толпа весело вопит. Не знает, что вот-вот может быть скормлена. Клейкие следы остаются на танцполе. На этом месте на кровавый день мая братья Ли, Минхо и Феликс, сожрали своего Сира. Обобрали до нитки. Даже крики съели. Хёнджин не торопится стрелять. Он ждёт, когда Бан Чан снесёт его, когда прижмёт к стене и зарычит: — Убейся. Чувствуется, как много в его когтях чужих жизней. Слышно, что в нём два сердца. Видно, как пуля попадает в плечо. Это Джисон, обезумевший от напряжения и скопления невинных жертв, слегка теряется в пространстве. Бан Чан резко к нему разворачивается, тут же находит взглядом – его глаза навыкате. Сегодня полнолуние, поэтому он едва себя контролирует. Упади. Хёнджин покорно расслабляет тело, когда лохматый кулак врезается в стену – в то место, где только что была уставшая голова. Бан Чан ревёт. Сбрасывает человечность, полностью вытаскивая зверя. То, что нужно. Хёнджину тоже хватает секунды, чтобы схватить лапу и наполовину её выломать голыми руками. Сверху капает пена, смешанная с кровью. Волосы становятся красными. Бан Чан отшатывается и кромсает лицо Хёнджина тремя взмахами, пока ещё одна пуля не пробивает его живот. Ему приходится уйти в тень. Рубка начинается. Волки крадутся из комнат, вампиры, облитые запахом из порезов, дуреют, а толпа кричит. Джисон стреляет во всех охотящихся. Минхо смеётся и вгрызается в мохнатые шеи. Уровень безумия удовлетворённо хохочет. Хёнджин носится по плитам танцпола, выискивая Бан Чана, когда на его шею брызжет чем-то тёплым. — Это я, — улыбается Феликс расшатанными зубами. Такой довольный – наелся. — Ты весь в крови. — Нравится? — Очень. Хёнджин вырывает три глотки. Сынмин раскалывает четыре лица подряд: его шар на цепи пробивает без промаха. А потом танцпол обваливается. Мироздание хрустит. На вывернутых рёбрах и открывшихся грудных клетках пляшут отсветы дискобола. Чьи-то локти мелькают там, внизу, врезаются друг в друга, насильно пытаются зацепиться за края, чтобы вытащить хозяинов и хозяек. Их сталкивают. В попытке выжить умирает большинство. — Лучшая ночь в моей жизни. Знаешь, мы можем... Хёнджин отталкивает болтающего Феликса, замечая, как Бан Чан на трёх лапах бежит к выходу. Знает: к реке. Ноги задевают шерстяные трупы, оторванные лапы и треснувшие пасти, лежащие отдельно от туш. В них – вопли, малкавианский смех. У Бан Чана наверняка сносит крышу от количества полумёртвых сородичей, которых унесут в обитель палачей и не дадут воскреснуть. Хёнджин сбрасывает плащ и разгоняется. Снег хрустит. Дождь идёт. Убить. Убить, убить, убить. Это всё, что ему нужно. Он догоняет доведённого до ужаса Бан Чана, когда тот заходит в воду. Куски льда прибиваются к бёдрам. Конечности будто отрезает волной. Пальцы хватаются за шкирку и разворачивают волка, а глаза смотрят в амулетные зрачки, переворачивая душу. Смотрят как на человека. Хёнджин, мокрый и запыхавшийся, закрывает веки. И подставляет шею. — Кусай. Бан Чан моментально смыкает на ней пасть. Убить. Убить, убить, убить — себя. Язык ложится на кадык. Шершаво мажет по косточке. Одного клыка не хватает: вытащенный изо рта и покрытый серебром, он теперь сидит, подгнивая, в ухе вампира. Трофей. Волосы и шерсть серебрятся. Феликс, стоящий на берегу, выглядит уничтоженным, когда слышит скрип переломанной шеи. Для него это – богоубийство. Он кричит и вбегает в реку. Бан Чан разжимает челюсть, ныряя. Его отловят, и ему не жить. Луна качается на чёрных волнах. Хёнджин медленно заваливается на спину, разбивая отражение. Ему наконец-то спокойно. Среди ночи и льда физической боли совсем нет. Феликс тянет его за руку, прижимая к себе. Впивается во всё без разбора. Много, много раз кусает. Пытается перебороть силу зверя мощью мертвеца, целуя в открытую гортань. Он что, правда... влюбился? — Не получается! — сумасшедше орёт он. — Почему не получается?! Оборотень успел раньше. Гораздо раньше. Феликс замирает. — Инквизитор. Это ты, конечно. Был им. Сейчас это Хан. Неверие вышибает слёзы и смех. Постепенно до Феликса доходит, что вся сила, вся апатия Хёнджина – это предсмертная кара и стремление догнать погибель. — Ты волк, а я и не понял. И привёл тебя на плаху. Я сам пошёл. — Ты ни разу не превратился. Не можешь? Тебя, падшего императора, так долго травили охотники, что животная натура уже мертва? Боже, что они с тобой там делали? Хёнджин лежит на плоской, по осколкам собирающейся луне – и на неё же смотрит. Гигантская, небезопасная. Потом переводит взгляд на Феликса. Он бы улыбнулся, но от лица остались лишь глаза. — Это я должен был сломать тебе шею, чтобы придержать её, Инквизитор. Жизнь закончилась, когда в него сдуру вцепился Бан Чан. Около года назад, в новолуние, в чёртовом клубе «ODDINARY». Просто влетел под подбородок и клацнул пастью. Инквизитора там же и похоронили. Страшный титул обречён на страшную судьбу, но Хван Хёнджину не повезло умереть вместе с ним. Он зачем-то выжил. Паразитировать на сверхъестественном строго воспрещено. Поэтому если Джисона обратит вампир – ему вышибут мозги. Если Хёнджина уже по-пёсьи укусили – он должен погибнуть. Всё просто. Ему законом приказано умереть. Нельзя ослушаться, будучи судьёй. И невозможно было с собой покончить. С обращением появилось тайное знание: вампира может зарубить кто угодно, хоть ребёнок, а оборотня только оборотень. Поэтому Феликс не мог прикончить Бан Чана сам. Поэтому ждал таинственного человека с заражением. Поэтому человек теперь погибает. Роскошное сотрудничество, не более. Я столько сделал. Мне нужно отдохнуть. Мне можно немного отдохнуть... Феликс плачет. Нежно покачивает Хёнджина. Молится, но не безумству в голове, а: «...Тёмная госпожа Смерть, спаси и сохрани душу того, кому приказано погибнуть от лапы врага в руках милого друга». Он в это верит. Обнимает, дрожит, утыкается в располосованный лоб. — Я хотел сбежать с тобой. Избавиться от третьей любви, чтобы дать развернуться четвёртой. Разрушить клуб, обречь его на проклятую славу, схватить тебя и унестись подальше от Санта-Моники. Волк и вампир? Такая прелесть. Мы бы справились, наплевав на законы, как в кинофильмах. Ты уверен, что разговариваешь со мной, а не с трупом? Феликса парализует. Пробитый потрясением, он медленно изучает разодранное лицо. Стирает кровь, на пробу сдавливает выскочившую скуловую кость – не трещит – и перестаёт плакать. Тихо волнуется: — Хёнджин уже закрыл свои глаза. Хёнджин умер. Кто продолжает со мной говорить? Решение за тобой. За ним... За ним только две волчьи влюблённости, которым уготованы могилы, горячий от крови клуб, ушедшее веселье, страх. Задушенный Феликс успевает спросить: — Ты – кем бы ты ни был – мог выбрать меня. Почему нет? Просто это всё-таки омерзительно. Просто эстетика разложения – не такое уж отвратительное завершение для тела. Просто не люблю.