Чуйка

Ну и пусть пиздует в свой музей. Почему Олег вообще должен с ним нянчиться? С ним самим бы кто понянчился. Волков заползает под одеяло, чувствуя, какие у него холодные пальцы ног и мочки ушей. Какая неудобная складка на простыни под бедром и подушка слишком плоская. Ни разу в жизни не было момента, когда чуйка его подвела. Ни разу в жизни. Сережа иногда шутил, что это не чуйка, а тревожное расстройство, но если оно так — Олег не будет его лечить, потому что чуйка эта спасает. Волков много думал. И мысли не было Сережу в чем-то винить: не обязан же он сидеть у кровати олеговской сутками напролет. Тем более, для Разумовского важно искусство. С другой стороны, Олегу в последние дни было так больно и страшно, так тревожно и горько где-то между душой и солнечным сплетением, чуть под лопатку правую отдавало. Чувство вязкое, невкусно-кислое где-то в горле и соленое под легкими, которые, мало того что простреленные, теперь еще и отбитые, еле наполнялись воздухом. Чувство одиночества, незащищенности. Волков редко говорил Сереже, что ему страшно, потому что не хотел этим вгонять в тревогу мужа, учитывая его легковозбудимую нервную систему и выборочно гиперчувствительную психику. Но как бы там ни было, Волкову было страшно всегда: что найдут, что убьют Сережу, что Волкова самого покалечат и он не сможет помочь близким; что застанут врасплох, что будут пытать, издеваться, глумиться и в итоге вообще заживо сожгут обоих. Хотелось бы все списать на беды с головой, но с такой-то жизнью… От мыслей Олега отвлекло срочное новостное сообщение, на которое прервали телевещание. Олег подскочил, тут же почувствовав жжение в спине — проклятые раны. Внимать целостно уже невозможно. Нападение, секта, полиция, музей, заложники… Ну все, бетте*. Там же Сережа. Волков подрывается с места, жмурясь от боли, и хватает одежду со стула, тут же прося голосового помощника набрать Игроку. Дай бог у того есть люди и оружие. Олег влезал в одежду, в которую опухшее и обросшее гематомами тело не лезло. От ощущения ткани было больно. От трения, от движения, от сгибов было больно. Ото всего было больно. Но сейчас не до этого. — Ты видел новости? — Голос Волкова дрожит, выдавая все, что есть на душе. — Мне нужны люди и оружие, срочно! Там Разумовский! Все силы туда! — Я вышлю людей, но ты никуда не едешь в таком состоянии. Ты едва ложку в руках держишь, и то с тремором, тебя там в брусчатку вкатают еще на подходе. Зеваки. — Игрок говорит четко, параллельно клацая клавиатурой. — Лежи дома, ему не пять и он умеет драться. — Там сейчас весь этот музей подорвут к ебени матери, я обязан его вытащить! Игрок что-то отвечает, но Волков, отчаявшийся, хромой и побитый, уже заряжал пистолет. Он знал, что это самоубийство, но лучше самому, чем Сереже. Олег быстро шел к входной двери, чувствуя, как кровь сочится сквозь повязки. Нельзя же шевелиться, швы поплывут. Когда Волков собирал из тумбочки другие виды оружия, судорожно хватая все, что виделось, дверь распахнулась. Олег был готов стрелять, тут же подумав, что и этот адрес сдали. Но на пороге стоял Разумовский. Без верхней одежды, залитый кровью и с прожженным пиджаком. Все лицо красное, лоб то ли рассечен, то ли разбит. Белая рубашка стала червонной, ноги едва держали. В Олеге все сжалось. Радость за то, что муж вообще жив, перла из-под ребер. Ужас того, как он выглядел, пробирал с затылка и до пят. — Родной, ты как? — Олег тут же хватает Сережу, который трясся от холода. Разумовский же пустил слезы, но при этом не плакал. — Олег, прости… Ты, как всегда, был прав, я… — Сережа хочет сказать, но понимает, что говорить-то ему решительно нечего. Что «я»? Самоуверенный мудень, который вырядился в свет, оставляя больного мужа одного? Тогда нападение фанатиков — наказание за такое преступление и не более. — Пойдем все обрабатывать срочно. — Волков берет любимого под руку и ведет к аптечке. С таким ритмом жизни было по одной на комнату. — А ты куда собрался, Волч? — Разумовский поднимает залитые собственной кровью глаза, видя при этом только силуэт любимого. — За тобой, придурок. — Олега злит, что его не послушали, но вместе с этим он испытывает такую озабоченность состоянием мужа, что не до злости. Волков аккуратно промывает расшибленный лоб, стирает кровь, обрабатывает рану, забинтовывает вместе с головой, как для сотрясения. Прощупывает тело, раздевая, чтобы осмотреть на наличие других повреждений. Ушибы, синяки, ссадины, пара порезов. Жить будет. — Как лоб повредил? — Со спины о стол. — Наверняка сотряс. Бедняжка. — Олег говорит с полной серьезностью и любовью, прижимает рыжую голову к своей груди, гладит по волосам немного, чтобы успокоить. От волос пахнет гарью и дымом, еще железным привкусом крови и потом. Сердце разрывается. — Ты израненный за мной поехал бы? Это же самоубийство! — Сережа поднимает негодующий взгляд, глаза блестят от слез. Только что понял. — Зачем? — Потому что я люблю тебя, Сереж. Волков обнимает мужа еще несколько минут, выцеловывая щеки, шею и руки, а потом идет помогать переодеться. Нужно еще отмыться и обоим покалеченным уснуть, стараясь все так же обниматься, но не давить на больные места. Когда все это закончится уже?