Чувствовать

Юнги будит неловкая попытка Пака выбраться из объятий. Мин улыбается и прижимает его к себе ближе, утыкаясь в макушку Чимина кончиком носа. Пак замирает, видимо, понимая, что разбудил своим вошканьем. — Замерз? — спрашивает Юнги тихо. Он проводит по холодной коже Чимина рукой, унимая дрожь и мурашки теплом ладони. — Немного, — звучит такой же еле слышный ответ. Мин натягивает на Пака одеяло выше и под теплой тканью водит по холодному плечу пальцами. Чимин разворачивается к нему лицом и льнет к груди, вжимаясь в Юнги всем телом. Он ничего не говорит Мину, но по его ласковому поведению понятно, что он боится. Юнги у него ничего не спрашивает, лишь согревает объятьями и унимает дрожь нежностью. Его тоска постепенно растворяется, уступая место легкому счастью, просто быть рядом и касаться. — Прости за вчерашнее, — робко шепчет Пак. — У меня скоро аллергия будет на твои «прости», — бурчит Мин. — За что ты извиняешься? — Я обидел тебя, а потом примчался среди ночи, и тебе пришлось меня успокаивать, хотя это ты нуждался в поддержке, а не я. — Глупости. Мне не нужна была поддержка, я просто не понимал, почему ты скрывал отношения с Джином. — Юнги замолкает на несколько секунд, продолжая водить пальцами по коже Чимина и неосознанно этим успокаивать себя и Пака. — Расскажешь мне подробнее? Чимин вздыхает, но отстраняться не спешит, он прячет свое лицо на груди Юнги и дышит его запахом, пытаясь собрать мысли в кучу. — Родители решили, что я нахожусь в том возрасте, когда нужно влюбляться и любить, но они не верят, что меня кто-то полюбит просто так, поэтому поговорили с нашим водителем. Ты знаешь, он работает на мою семью уже много лет, заслужил доверие, так сказать. Он достаточно падок на деньги, и родителям это известно. Они предложили ему свести меня и его сына. Сначала я и Джин отказывались, но потом, — Чимин вздыхает еще раз. — Потом Джин пришел ко мне поговорить. Сказал, что нужно попробовать. Я отказывался, но он оказался слишком упрямым. Приходил часто, уговаривал, утверждал, что это выгодно нам обоим…. Еще и родители давили. Они постоянно говорили о моей слепоте, с которой возиться не каждый захочет, и если Джин хочет быть рядом, то его нельзя упускать. Тяжело противостоять всем сразу и одновременно. Тем более доля правды в их словах есть…. Я согласился на несколько встреч, а когда они прошли, то понял, насколько не хочу всего этого. Мне скучно с ним, он раздражает своей уверенностью и устаревшими взглядами, я не могу даже поговорить с ним нормально. Не хочу проводить с ним свою жизнь…. Еще одни мои попытки воспротивиться вызвали лишь гнев. Родители сказали, что, если я не успокоюсь, то они не будут платить тебе. Знаю, что тебя это не волнует, но я не хочу, чтобы ты устроился куда-то в другое место, вдруг тебе будет тяжело? А ты по любому будешь искать работу. Родители разрешили лишь три твоих рабочих дня проводить без Джина. Если бы я тебе рассказал, ты бы устроил скандал. Я ж тебя знаю, хен. Я чувствовал, что ты обижаешься на мое поведение, но я не мог поделиться с тобой этим. Чимин говорил бесцветно, но последние предложения открыли боль и отчаяние Пака, и Юнги от этого сжимает его в своих объятьях крепче. — Я не отдам им тебя, — шепчет Мин уверенно. — Тебе всего 17, какой к черту брак? Они совсем с ума сошли что ли? Я устрою Киму взбучку. Он откажется. — Хен, не нужно, — тихо просит Чимин. — Что? Почему? — голос Юнги так растерянно звучит, что ему самому становится неловко. Чимин молчит, и Мина озаряет колючая догадка. Она царапает сердце и поднимается вверх, вырываясь изо рта. — Он тебе нравится? — Дело не в этом, дело в том, что меня в любом случае кому-нибудь отдадут, чтобы не был грузом. Я, — Чимин молчит некоторое время, но потом собирается с силами и продолжает дальше, — не вижу смысла. — И ты выйдешь за него? — Не знаю, — тихо шепчет Чимин. — Может быть, мне все-таки стоит попробовать? В чем-то родители правы…. Не всю же жизнь тебе со мной возиться? У тебя семья будет, дети. — Боже, Чимин~а, — Юнги вздыхает и зарывается пальцами в волосы Пака, начиная массировать кожу головы. — Откуда в твоей голове этот бред? Я буду, как ты это назвал, возиться с тобой всю свою жизнь. И я не понимаю, в чем твои родители правы. Юнги некоторое время думает и борется с собой, когда решает продолжить говорить. — Если хочешь попробовать с Джином, — Мин сглатывает ком в горле. — Я могу тебя только поддержать, но, пожалуйста, если тебе будет некомфортно с ним, не мучь себя. — Хен, — выдыхает Пак. Он жмется ближе и благодарно трется кончиком носа о ночную рубашку Юнги. Тишина до безобразия уютная. Мин вслушивается в тихое дыхание Чимина и наполняется теплом. Ему хочется держать Пака в руках вечно, настолько приятно это ощущается. Юнги вдыхает его запах глубже и отмечает мысленно, что тюльпанами пахнет ярче и слаще, так маняще, что ему захотелось зарыться носом в волосы Чимина и просто дышать. Мин прикрывает глаза, наслаждаясь таким желанным спокойствием. Сколько времени проходит — неизвестно. Чимин поддерживает тишину и развлекает себя тем, что играется с пальцами Юнги. Он проводит по ладони, обводит каждую фалангу и обиженно замечает: — В твою руку две мои вмещаются! Юнги отвечает тихим смехом и рассказывает, что есть пианисты, которые специальные приборы создавали для удлинения пальцев*. Тогда считалось, что тонкие ладони и длинные пальцы — залог прекрасной игры. Мин с этим согласен никогда не был, хотя признает, что с короткими пальцами играть труднее. Ему льстит то, с каким вниманием слушает его Чимин, учитывая, что Пак, вероятно, знает все то, о чем Юнги говорит. Они снова замолкают, Чимин так и не вылезает из теплых объятий, поэтому прижавшись к груди Мина, слушает, как стучит его сердце. Это расслабляет, и Чимин отчаянно борется со сном, подбиравшимся все ближе и ближе к нему, а ласковые поглаживания по спине вообще не помогают в битве с Морфеем. Обычно он встает, как только просыпается, и не позволяет себе так долго валяться, но сейчас выбираться из уютных объятий не хочется совсем. Его окутывает чувство безопасности и все, что снаружи: холод, непонятный брак, давление и беспомощность, остаются там, не касаясь умиротворенного омеги. Но через некоторое время в Чимине просыпается эгоистичное желание слушать шепелявую речь глубокого и нежного голоса. — Почитай мне что-нибудь, — просит тихо Пак. — Что именно? Юнги встает с кровати и идет, направляясь к книжному шкафу, уже зная, что это будет какая-нибудь сказка. — Сказку. — Подтверждает его догадки Чимин. Мин кивает и достает книгу своего детства. Стоит ему вернуться в кровать и сесть, облокотившись о стену спиной, как Пак сразу же прижимается к нему, едва не залезая сверху. Юнги ухмыляется и открывает наугад страницу, приступая к чтению. Он читает, а сам уходит глубоко в воспоминания, связанные с этой книгой. Раньше папа Юнги читал ему перед сном сказки, но засыпал раньше, чем его сын. Уставший после работы и домашних дел, он еле находил силы на уютные вечера с Юнги под боком, хотя отдавал всю свою любовь в такие моменты. Папа гладил его спутанные после дурачества волосы, обнимал, поддерживая спинку, и ласково-ласково рассказывал о смыслах в детских историях. Он дарил нежность ребенку, извиняясь за постоянное отсутствие. Юнги слышал, как папа говорит о том, что они не смогли дать сыну нормальное воспитание и воспоминания, и теперь особенно видно то, насколько Юнги отличается от них. Омега ведь рос сам. Сам себя развлекал. Сам себя воспитывал. Иногда его направляли родители, иногда они дарили семейное тепло, но, как оказалось, жизненные трудности так их закалили, что им стало трудно проявлять нежность. Юнги каждый их поступок рассматривает со стороны: «Я пытаюсь тебе помочь», — чтобы не забыть, как сильно его любят. Не всегда получается, но Мин прикрывает веки на все сомнения и старается понять родителей. Пока глаза бегают по напечатанным строчкам на бумажных страницах, а одна рука ласково оглаживает плечо Чимина, в голове пролетают воспоминания. Их не так много, как хотелось бы. В основном тихие вечера, когда папа читал Юнги перед сном, да короткие прогулки по магазинам с отцом, который свою любовь проявляет через подарки. Он не покупал любовь ребенка различными игрушками и сладостями, просто ему всегда хотелось отдать Юнги все то, что его интересует. Когда омега это понял, то перестал говорить и своих желаниях. Родители перебиваются с копейки на копейку, стараясь окружить всем необходимым ребенка, а его пустые хотелки лишь усугубляют положение. Да и не нужно ничего Юнги. Он всегда хотел больше времени в семейном кругу проводить, поэтому и на подработки стал ходить рано, чтобы уменьшить нагрузку родителей, обеспечивать себя самому. Тем более, когда его стало тянуть к музыке и понадобилось покупать синтезатор, нотные тетради, качественные наушники и оборудование, оплачивать школу искусств, деньги понадобились еще в больших размерах. Родители грустно пересматривались друг с другом и шептались, ругаясь между собой. Иногда Юнги удавалось услышать, как папа говорил о том, что их сын повзрослел слишком рано, а отец спорил и не соглашался с этим, отрицая каждый довод. Его голос звучал настолько грустно, что Мину до сих пор хочется забыть это. Сказка заканчивается, и Юнги закрывает книгу, ласково оглаживая обложку большим пальцем. Чимин молчит, догадываясь, что что-то не так. Он притирается ближе и находит ладонь Мина, переплетая их пальцы и сжимая крепко, но бережно. Паку не нравится задумчивость, повисшая в воздухе. Он буквально чувствует ее всем своим существом и стремится вырвать из мыслей Юнги. — Хен, расскажи о своей главной мечте. — Просит Чимин, а потом спохватывается и дополняет. — Только не связанной с музыкой. — Хм, — Юнги выпутывается из воспоминаний и погружается в сладкие мечты. — Хочу жить в маленьком домике у кромки леса с любящим и любимым человеком, играть каждый вечер на фортепьяно. Именно на фортепьяно, а не на синтезаторе, чтобы музыка теплой была, а не холодной от электричества. Зарабатывать любимым делом. Вот такая вот утопия. А ты? — Хочу себе крысу. Юнги смеется в ответ. — Серьезно? — Да, они фырчат прикольно. Мин смеется беззлобно, но ему все равно мстят щекоткой. И это странным образом наполняет его таким теплом, что ему хочется замурчать, забывая о своей принадлежности к людям, а не к кошачьим. *Утопия — идеальная реальность, которую, чаще всего, невозможно воссоздать в силу разных обстоятельств. *Фридерик Шопен удлинял пальцы, вставляя между ними деревяшки. Приспособление приносило ему адскую боль, но он терпел и даже спал с этим устройством. Все во имя музыки, так сказать.