Второе желание Руди

- Руди… - Я знаю. Нет ничего страшного в том, что ты не хочешь врать об этом. Ты не мог не видеть моего второго желания. Я хотел написать его первым, только я не хочу умирать. Я постеснялся, потому что это зучало бы глупо. Секс с двумя девушками показался мне хорошей идеей для первого пункта. Потому что второй был бы честным. Я не хочу умирать один. Я написал так в первый пункт, но ты заглянул в мой листок, и я по-настоящему испугался. Я перечеркнул то, что написал. Но не перед кем было скрываться, если я действительно хотел умереть так. Все это: шикарные гостиницы, ограбления банков и красивые костюмы со списками только помогали нам забыть о страхе. Ты хотел, чтобы я забыл о нем. Ты делал для этого все, что мог. Я счел правильным обмануть тебя тогда на берегу, сказав, что больше не боюсь. Это помогло тебе уйти. Руди повернулся на бок, разглядывая лицо спящего Мартина. Хорошее оно, это ощущение, что завтра может не наступить. Оно спокойное. Страшно только умереть в разгар дня, когда видишь, что жизнь вокруг не изменилась, пока ты делаешь последние вдохи. Но теперь, в сумраке гостиничного номера, Руди осознал, насколько глубоко они обманули друг друга. Он обманулся Мартином. Подумал, что Мартин выбрал его потому, что это Руди. Но, по правде говоря, они просто случайно оказались в одной палате, только поэтому они были здесь. Но Руди не хотел верить в то, что его последнее и единственное приключение в жизни окажется простой случайностью. Он не понимал, зачем ради его костюма Мартин отправился грабить чертов банк. Это было жестом отчаяния, в котором Руди неожиданно осознал себя как будто бы не простым попутчиком. Об этом не нужно разговаривать. О смерти не нужно говорить раньше, чем она придет. Просто стоять перед ее лицом вместе с кем-то кажется им обоим последней здравой надеждой. После очередного приступа Мартин спал слишком крепко. Это было глупо, брать самый шикарный номер, пусть даже если он с одной кроватью. Потому что Руди не мог заснуть, не прислушиваясь к тихим вдохам и выдохам Мартина. Только несколько минут назад (а может и часов) он с гулко бьющимся сердцем бросился к его пиджаку в поисках таблеток, шарил неслушающимися пальцами по карманам и оглядывался на стремительно бледнеющее лицо Мартина. Его колотило даже спустя пять минут после того, как Руди с трудом заставил его проглотить таблетку, обнимая руками его голову и от отчаяния не зная даже, сколько силы нужно приложить, чтобы его удержать. Неважно, что в этот момент от него зависела жизнь Мартина. Их жизнь вообще была теперь спорной фишкой. Но что-то похожее на страх потерять его зародилось тогда, когда он в волнении проводил по влажным волосам Мартина. Чужой человек, которого он никогда не знал, и вдруг ближе и нужнее, чем кто-либо в этом чертовом свете. Дело ведь, в конечном итоге, не в раке. Дело в том, что они подошли друг другу, как подходят в каком-то гребанном романтическом кино. Мартин циничен, но Руди слишком много перенял у него за этот день. Руди хотел бы заснуть и не просыпаться никогда, но он боится оставить Мартина. Его рак причиняет лишь боль, к которой он уже привык. Ему повезло, что не было переломов раньше. Может быть, он будет мертв к моменту первого. Он думал, что от работы ноги слишком устают, а когда решился пойти к врачу, было слишком поздно. Руди хотел бы заснуть, но боится пропустить тот момент, когда Мартин перестанет дышать. Ему казалось важным быть рядом в тот момент, когда его не станет. Это было его долгом за подаренный на несколько дней смысл всей чертовой жизни, выражающийся в одном лишь море. Это было его долгом за новое подобие чувств, ведь пока Мартин жив, Руди тоже верит, что есть хоть малейший шанс на то, что все будет в порядке. Когда Мартин упал на улице, а пузырек с таблетками пуст, Руди ловил себя на том, что бормочет молитвы вполголоса, хотя не вспоминал их с момента окончания протестантской школы. И тогда было важно не просто удержать его от смерти, но и просто удержать его. Любой ценой. Поэтому моральные правила вдруг перестали существовать. Из-за них он вообще умирает. Независимо от них, он умирает. Пистолет дрожал в его руке, когда он наставил его на фармацевта. Да, это плохо, да, он никогда бы так не поступил, но у него никогда не было диагноза саркомы, а едва знакомый человек никогда не был ему так дорог. Переступив с ноги на ногу, он забрал таблетки с тихим «спасибо». Мартин умен, и даже слишком. Руди никогда не подумал бы, что этот образ хулигана скрывает высокую степень сообразительности и какую-то отчасти романтическую натуру. Хотя, если сказать об этом Мартину, Руди наверняка получил бы в нос. Он только написал это желание, как оно начало захватывать его все сильнее и сильнее – он не хотел умирать в одиночестве, потому что прожил в нем почти всю свою жизнь. Мартин не спросил его ни о чем, но он не мог не видеть этого. Не мог не почувствовать то, насколько Руди готов быть для него всем в эти дни. Это как острое желание наверстать то, что могло бы быть у него, знай он о скорой кончине. Он успел бы полюбить, завести семью, устроиться на хорошую работу как можно скорее. Он и в ту ночь по-прежнему считал, что с завершенными делами умирать было бы легче. У него не было сил прожить последние дни. Мартин подарил ему их. У него не было веры в то, что в последний день можно почувствовать себя другим. Мартин заставил его ощутить себя живым, заставил поверить, что секунды могут стать часами, стоит лишь оказаться под дулом пистолета или бороться за его жизнь. У него никогда не было красивого костюма. Мартин украл деньги только для того, чтобы у него их было два. У него никогда не было списка желаний. Мартин показал ему, что желания бывают гораздо глубже и старше, чем мы думаем. У него никогда не было ощущения привязанности, благодарности и зависимости, что можно сложить в понятие любви. Но, кажется, Мартин дал ему и это. Если смерть уже за порогом, то нарушить правила гораздо легче. Слишком много их было нарушено, чтобы и сейчас Руди боялся их. Он никогда не был решителен и инициативен, но рядом с Мартином это словно бы вообще исчезало во всех проблемах и одном простом легкомыслие. Рядом с Мартином не нужно было равняться на общество. Мартин отгородил их обоих, спрятав Руди за собой. Если смерть уже рядом, то попробовать не так страшно. Он до одури боялся, что умрет, не запомнившись вообще никому. Но Мартин мог бы умереть с его образом, и тогда получилось бы, что Руди действительно жил – его бы помнил, умирая, хотя бы один человек. Глупо и эгоистично. Сейчас Руди больше всего на свете хотел, чтобы они не умирали. Только он не был готов обманывать себя настолько сильно. То, что происходило в ту ночь, никогда не могло случиться без болезней. И никогда не нужно было без них. Дрожащая рука едва ли коснулась щеки Мартина, когда тот открыл глаза. Руди хотел испуганно отдернуть руку, когда Мартин склонил голову на бок и посмотрел на него. Так, наверное, смотрят террористы, решая, кого из пленных отпустить. Так смотрят те, кому нечего терять. Руди вообще не стоило ни о чем просить. Он мог бы снять самую дорогую шлюху в этом городе. Он не думал бы о ней, как происходило обычно, но впервые полностью подумал о себе. Только удовольствие от секса показалось бы ему недостаточным, потому что это, в сущности, была потребность не в сексе. А в ком-то, кто не был бы в этот момент мыслями в другом месте. Кто-нибудь, кто знал бы, кто такой Руди, ведь сам он уже не уверен, что дал бы правильное определение самому себе. Он мог бы справедливо признаться, что никогда не думал об этом за всю свою короткую жизнь. Только это была и не жизнь. - Я не могу больше, - прошептал он, когда светло-голубые глаза исследовали его в темноте. Томительное мгновение перед тем, как Мартин кивнул, показалось Руди вечностью. Он прикусил губу, чувствуя стыд одновременно с полным отчаянием. Руди был почти на грани, когда Мартин наконец перекатился на бок. Его было слишком много, он был слишком горячим из-за волшебной таблетки, но он был и знал, кто такой Руди. Он был рядом просто так. – Я не хотел бы знать. Я умер на три дня раньше. - Тогда ты знаешь, каково призракам, - и одна простая шутка как будто бы сняла давящий покров хотя бы ненадолго. Руди сжал в руках ткань халата Мартина, не доверяя больше словам. Он прижимался к живому человеку изо всех сил, впервые получая удовлетворение от простых объятий. – Ты мне своими кудрями прямо в нос лезешь. - Прости, - Руди попытался отстранить голову, но Мартин вместо этого лишь заправил несколько прядей ему за ухо. – Как они могут говорить людям, что это все? Ведь если не скажешь, оно может и не сбыться. - Теннисный мяч в моей голове уже сбылся. Он просто сообщил об этом. Так у меня есть шанс увидеть море. Все просто, - объяснил в который раз Мартин. – Спи. Может быть, уже завтра мы доберемся до моря. И от одной простой просьбы спать Руди действительно заснул. Наутро ему показалось, что ничего из этого не было, так как они снова лежали по разные стороны кровати, но успокаивающее прикосновение вспомнилось как будто секунду назад. Оно было, это состояние «без слов и со словами», так что Руди мог и не ошибиться. А когда смерть оказалась еще ближе, чем они думали, некогда было сомневаться. Он просто схватил Мартина за руку, не желая ничего объяснять себе или ему. Уже некогда. От этого стало легче. От его сильных пальцев, чтоо сжали его руку в ответ, стало еще легче. Если бы они смогли встретить смерть именно так, то это было бы лучшим подарком. Они не увидели бы моря, но вместо этого могли бы рассказать о понимании, что впервые разглядели в глазах другого человека. Но по случайности один из этих бандитов знал ту же притчу, что и Мартин. Так что море показалось как будто бы достижимой целью. Руди никогда не смог бы вспомнить, кто сделал это первым. Случайный взгляд, переданная заженная сигарета или купленная по пути бутылка, но машина затормозилав пяти километрах от берега. Мартин хотел ему что-то сказать, но это уже не имело никакого значения. При желании Руди мог бы почувствовать треск ломающейся кости. Еще чуть-чуть, неосторожное движение – и он получит перелом. А с переломом все будет гораздо быстрее. Может быть, в тот же день, что и Мартин. С вернувшейся болью о чем-то вроде любви думать трудно. Поэтому Руди просто положил ему руку на колено и кивнул вперед, туда, где ждало море. Оно было важнее всего того, что требовало выражении в словах. Я раньше думал, что люди, которые целуют мертвых в кино, просто наивны, потому что у меня никогда не было желания поцеловать мертвого человека. Может быть, я просто никогда не терял никого до того. Это было ровно там, на берегу, когда мы еще не видели океана, но чувствовали его ветер на щеках, а соль на губах. Ты снова хотел сказать мне об этом, но какая разница, если я уже знал. Я знал, что ты никогда не смог бы обманывать меня так, даже перед смертью. Не смог бы быть рядом так, как это представляю я, потому что ты слишком честен. Мне жаль, что из-за этого тебя волновало чувство вины. Передо мной ты никогда не был виноват за то, что между нами так и не случилось. Это было бы правильнее. Тогда видеть тебя мертвым было бы больнее. А я ничего не чувствую, кроме боли. Я знал, что если я сяду здесь и сейчас, то кость в ноге не выдержит. Я не смогу уехать отсюда со сломанной ногой, да и не успею. Я вообще не воспринимаю тебя мертвым. Это выглядит так, словно очередной приступ захватил тебя и заставил потерять сознание. Если я коснусь тебя, ты будешь еще теплым. Кто-то скажет, что тебя больше нет. А я знаю, что я остался здесь, на час или два дольше тебя, только для того, чтобы ты существовал больше. На час или два. В моих воспоминаниях. Я знаю, что ты хотел сказать. Что в этом никогда не было бы смысла, что мы бы лишь причинили друг другу новую боль, но если ты думал, что ничего не будет, то я знал, что оно уже было. Той ночью, когда я впервые заговорил о том, что нас ждет. Было, потому что ты не ушел. Не испугался. Признал страх. Он ведь всегда был, этот страх. Я и сейчас боюсь. Это даже не больно. Не больнее обычного. Но больше я не встану. Здесь, в шуме прибоя, нет ощущения времени, так что я умру быстро. Я буду думать, что умру быстро. Здесь только я, мой страх и то, что было тобой. Я боюсь, что если прикоснусь к тебе, ты снова откроешь глаза. Второй раз я не смогу это принять так, как должен. Но это все равно сильнее меня, потому что если ты и хотел сказать, что ничего не будет, то я всегда хотел доказать, что могло бы быть. Я это видел. Я это знал. Когда ты держал меня за руку, напрягаясь перед амбалами с пушками. Когда ты позволил мне держать себя после приступа в гостинице, хотя я обходился с тобой, как с маленьким. Когда ты взял меня в «заложники», я знал, что мы можем понимать друг друга без слов. Ты подарил мне последний шанс улыбнуться. Вот было бы круто улыбнуться сейчас, назло всему, что нас убивало, но так и не убило. Мы сами убили себя. Я почему-то так сильно хочу улыбнуться, что нарушаю свой обет на прикосновение. Я раньше не понимал этого, но сознание не верит, что человек мертв. Ты слишком быстро остываешь, но я просидел, быть может, всего пять минут. Говорят, эти пять минут человек еще живет, несмотря на остановку сердца. У тебя все произошло наоборот. Мне так спокойно оттого, что я точно знаю, что тебя забрало, что я просто переворачиваю тебя на спину. Сколько раз я случайно думал о том, что нам бы это помогло: быть вместе, сколько раз я предугадывал твой отказ. Но твое «нет» не помешает мне прислониться к твоему лбу и закрыть глаза. Жаль, что я не знаю, как это – целовать тебя живого. Но я успел поцеловать тебя и мертвым. Потому что если я и боюсь смерти, то боюсь разойтись с тобой там, за дверью на Небеса, где мы обязательно окажемся. Потому что уже однажды видели море.