Как Травник в реке ворона выловил.

***

      Жил-был, да не тужил маг один выдающийся. Много легенд о нем писано, да слухов не меньше. И по сей день молва о нем ходит, что к тридцати годам, он уже смог познать красоты небесной столицы! Успел пожить там немного немало, в райских покоях своих, покуда все ему не надоело и он сам, никого не спросив, низвергнул себя с грозовых туч и прекрасных дворцов.       О таком хамстве никакие боги ныне не знали! Однако не многие поговаривают, кто бога того, по рассказам старейшин когда-то знал, что предсказание он получил таинственное. Про судьбу, что сердце путь к нему тернистый держит. Сжалился бог над своей судьбой, да прочь с небес себя скинул. Дабы самому судьбу ту самую отыскать мог.       Долго он на земле пробыл. Много изб истроил, да званий получил. В каждой стране ему безустани даровали титул совершенного мага, травника, лекаря и божественного созидателя! Однако рядом с этими титулами, красовались и другие, менее привлекательные. Ужасный чернокнижник, коварный колдун, вероотступник и даже чертов сатанист! Не любил он славу и слух о нем. Больно много проблем это приносило ему. Ходил он по дорогам, да лик свой каждые двадцать лет менял. Не знал травник, правильно ли это, судьба ж его и не узнать так может! И ногти порой надкусывал, боясь ту самую судьбу проворонить. Но что поделать? Раз даровали ему небеса тело вечно-молодое, будь добр храни его. Коль местный люд прознает, о могуществе и бессмертии его, в миг изрежут, да в печь скинут, а тут уже никакие небеса не помогут.       В одной деревне даже слух ходил, что мясо божественное, сравнимо с мясом тысячи магических зверей, что его мана, может плоть человеческую подорвать, да на кусочки расщепить, коль другим пожадничаешь.        Понаслушался маг местной бредятины, да прочь с деревни ринулся. Как же маг людей не любил за это. Кто-то пучину черной желчи и чуму в себе скрывает, и богом сам себя в мыслях называть изволит. А кто-то несуразен да глуп, не в состоянии подлость совершить, ибо сложно все это для них. Они одинаковы и разные одновременно. За это бог их и не жаловал, однако все равно, тело свое вечное — среди них же таскал.

***

      Шел он вдоль берега в юношеском обличии, волосы рыжие вились по плечам, а взгляд медом сверкает. Одиноко ему стало. Не первое десятилетие ему уже, даже не второе. Он все еще молод для бога, но давно не молод для простых смертных. Думал о своем, да размышлял, куда же ему дальше направиться. Идет, да чувствует, как за ногу что-то скользкое и противное, мертвой хваткой вцепилось. Опустил вниз глаза, хотел уже побранить подругу свою старую, Кикимору, за столь наскучившие еще в юном возрасте дразнилки, да обознался… Не Кикимора вовсе.       Снизу вверх речные глаза устремились на мага. Ребенок. Юн совсем. Может лет шесть, а может десять… Не интересовался бог как-то, как дети растут. Спросил он мальца, куда он держит путь, и откуда сам по себе будет. В ответ была тишина, глаза лишь небосводные ярче раскрыл, да сильнее в рубаху белоснежную вцепился. Поразмышлял бог недолго, и все-же решил речное недоразумение с берега выловить.       Поднял тельце маленькое, да в охапку сгреб, белой простыней обмотав. Через камыши и поле пшеничное прошли, долго до избы ходилось, да вот чудо-юдо это, не пискнуло ни разу! Смотрел на него, диву давался. Глаз таких в жизни не встречал, да кожа хладом бледна, аж жуть берет, страшно-красивую…       Ведет он его, все так же в подмышке таща, в избу свою травницкую. Зелья готовит, да продаёт. И что с того, что бог? Ему небеса деньги не высылают, ни по почте, ни по верующим. Коль дворцы облачные изволил покинуть, так живи как смертный тогда: плати как они, да зарабатывай так же, не зазнавайся.       Изба та сплошь травами засеяна, цветы с полок вьюном свисают, да стекла от баночек дребезжат. На окнах заклинания высечены, а на подоконниках лампы масляные и ступы глиняные, в которых трава еще нетолченая лежит.       Зашел маг в избу, размотал простынь белую на койке, и тельце лунное оттуда выкатилось. Волосы смолистые, точно крыло врановое, с такими — бледная кожа ярче сверкает. Бело обзавидовался маг красоте его.

Село чудо на койке, да ноги свесило. Смотрит.

Некомфортно богу сделалось, но застать себя врасплох не дал:

«Ты наверное, голоден?»

Синие глаза вмиг рябью сверкнули, но юнец безмолвным остался, лишь глаза отвел ненадолго.

Улыбнулся травник, да корзину плетеную из-под койки достал:

«Тогда жди, сейчас принесу.»

      Закрыл за собой дверь, и на кухню прошмыгнул. Хлеба нарезал, да супа грибного, из лисичек, в чарку не пожалел. Сложил на поднос, в руку левую взял. Схватился затем за корзинку плетеную, полотенец да одёжку туда закинул. Позабыл почти, что ребенок голый совсем, скользкий и холодный.       Зашел он в покои свои, а ребенок не шелохнулся даже. Все в той же позе сидит, ножками болтает. Положил поднос рядом, и за полотенца схватился. Кинул пару штук прямо на голову смольную, и никакой реакции! Прочистил травник горло, побранился на поведение свое мальчишеское, да руками начал волосы врановые выжимать. Накинул еще полотенец на плечи и колени, и одеялом замотал для верности:

«Тепло тебе, м?»

И улыбнулся лучезарно, голову слегка склонив.

А уши мальчишьи, алым клёном зарделись…

***

      Шли дни, недели, месяцы. Ребенок рос, да по хозяйству помогал. Прижился под крылом божьим, что отшельником притворялся, да печь топил. Через год впервые голос прорезался, вот так радость была! Маг на радостях лобызаться с ним полез, все ручки обцеловывал да макушку без внимания не оставил. Знал травник, что тот говорить умеет, все ждал, когда доверять ему начнет, да заговорит с ним по-человечьи. Шли годы, позабыл маг о вечности одинокой, и везде с собой макушку смольную таскал: то на охоту, то на рынок, то еще куда. Весело травнику с ним было, и впервые счастье искреннее в груди стал ощущать. Разговорившись за трапезой однажды, узнал травник, что птенцу-то его уже восемнадцатый год летит! Вот так новость, аж суп изо рта потек. Встал он из-за стола, посмотрел на ошалелую морду перед собой и радостно заявил:

— В ученики ко мне пойдешь!

Синеглазый лишь бровь изогнул. Кто же захочет к нудным травникам в ученики подаваться? Да и поздно ему давно! К тому же, он уже и так все о травах знал, чему ему еще учиться? Посмотрел бог на ученика своего, и мысли его будто прочел. Прыснул со смеху в кулак, да за руку его из избы прочь повел. Разговор ему задолжал когда-то видимо. Шли они по лесу, вдоль кленовых деревьев, все так же, за руки держась. Травник все дурачился, ногами листву в кучу сгребая и шаркал ей, пыль ботинками собирал. Идут они еще долго, и терпения у небосвода не хватило, интересоваться полез:

А куда мы?

Травник снова улыбнулся, очарование свое обнажив:

— Не знаю.

Так и замолчал красавец, в листву под ногами уставился. Знал ведь, не скажет травник ему правду. Давно юноша понял, что он скрывает что-то, да вот поинтересоваться боялся, раз сам не рассказывает — не его это дело значит, чужой совсем. Шли в глубь леса, вдруг на пень наткнулись. Посадил на него травник чудо своё, да по голове погладил:

— Не собираюсь я насильно в ученики тебя мои отправлять.

Посмотрел снова в глаза глубокие, да в сердце что-то кольнуло. Вздохнул, и с мыслями собрался: — Я тебе расскажу одну историю, а выводы сделаешь сам, хорошо? Понял юноша, разговор действительно важный предстоял. Кивнул. Уселся маг на листву собранную в кучу, да радостный снизу вверх на пень смотрит:

— Жил когда-то человек один, успешный во всем. В колдунстве и травничестве так преуспел, что небеса решили его к себе забрать, тем самым тело вечное даровав. Был он очень любим и надежен. Желания исполнял, да урожай хороший дарил. Однако наскучило ему это быстро — не понравилась ему жизнь роскошная, вот только не убежит он теперь от такой ответственности.

Напился однажды бог вина вишневого, да по грозовым улицам стал гулять, то ли на веселе, то ли подавленный — непонятно. Раздумывал, как бы ему с облаков незаметно спрыгнуть, чтобы за случайность приняли, да в покое наконец оставили. Не заметил, как на лавку гадальную напоролся: подозрительная такая, всеми ветрами обдувается. Подумал бог один раз, подумал второй, плюнул, да зашел туда. Знал, что проблем не оберется потом, но вот пьяная голова твердила, мол приключений жаждет.

Перед ним человек образовался, сгорбленный, да морщинами до носа покрыт, поманил в глубь лавки, а сам за стол уселся. Сказал, по судьбе и любви гадать будет. Бог лишь сильнее воодушевился, медом сверкнув. Всегда любопытно было, кто ему судьбой уготован. Гадальщик смотрел на бога, да воск раскаленный из руки в руку переливал. Сказал, что судьба его под синим небом рождена, и крылом вороновым укрыта. Долгий путь к богу пройдет, смерть едва минует. За богом вслед отправится, лишь бы с ним побыть. Помрачнел в миг бог, о несправедливости задумался. Это что же получается, он тут во дворцах райских живет, а судьба его сердца через лед и пламя к нему пробирается, лишь бы с ним увидеться? Да и как же он его отыщет? Нет его на земле смертной уже давно! Попытался маг искусный, вид сделать, что и впрямь так глуп и не знает, что раз судьбой уготовано, то хоть в землю заройся — найдет тебя суженный, и не важно, будь ты богом, демоном, или простым смертным. Маг недалеким не был, в миг смекнул, как можно с небес сбежать.

Разослал он всем богам письма прощальные, напился вина рисового, да на радостях за край óблака шагнул. Боги даже ахнуть толком не успели, как одного, самого проблемного лишились. Попереломал маг все косточки от падения, но жив остался. Полежал в земле пару недель, косточки все свои исцелил, и к люду отправился. За много лет позабыл маг, какими страшными люди порой бывают: в каждой деревне и стране на такую чушь порой натыкался, что хотелось заткнуть уши и став монахом, убежать в горы. Чем дальше — тем лучше сделается. Много дорог проходил, да не нравилось ему все: то шумно, то бедно, то ярко слишком, то люди не нравились. Придирчивость еще в утробе матери у него будто укоренилась. Искал он города и деревни тихие, да не нашлось идеальных. Плюнул на все, и остановился в первой попавшейся деревне у подножия гор, да построил на далеком холме избу свою. Жил там долго, так и решил еще на парочку десятков лет осесть в этом месте.

Смотрели на травника глаза влюбленные, да рассказ переваривали. Тронут был юноша, раскраснелся весь, да тепло в груди собственной стал ощущать. Доверился маг ему, не чужой совсем значит. Знал, что травник его — не простой, не зря сердце его так билось рядом с ним. Однажды ночью его за превращением застал. Превратился он в лису, да яйца из курятника ворованные домой таскал. А утром бахвалится, мол самые свежие яйца на рынке урвал. Умилялся ученик глядя на него, вспоминая, что не пойдет травник никогда на рынок без него. Сколько лет прожил, а ребячество водопадом все лилось и казалось, заканчиваться не собиралось. Однако на сердце осадок остался горький, а глаза влагой налились. Шли они домой: травник впереди листвой шуршал, а ученик его сзади плелся, голову понурив. Понял только-что, что маг ему сказал. Суженный у него уже есть, с кем он судьбой связан. Обидой сердце и горло наполнилось, только почему-то через глаза все полилось. Не быть ему с богом любимым — мал и невежественен в глазах его еще. Да и суженный скоро объявиться должен…

«Ну хоть не чужд я ему… »

кое-как в мыслях себя успокоил.

Пришли они домой, а у небосвода все лицо зеленое, глаза свои в пол прячет, за челкой смольно-вьющейся. Заперся у себя в комнатушке, и не выходит. Травнику сказал, мол чувствует себя плохо, заразить боится. Маг все дни и недели места себе не находил. У двери часами стоял, вслушивался в всхлипы редкие, да на нервах в поле уходил, жатву собирать. Не понимал, что же с родненьким его случилось. Он ему и суп любимый из лисичек варил, и в котов, которых он так обожает превращался, дабы в его окошко постучаться. Да не работало все это, бестолку. Суп так и стыл перед дверью нетронутый. Стук в окно вообще игнорировал, лишь шторы задернул сильнее, ни щелочки не оставил! Вот наглец! Выкормил называется! Но сколько бы бог не злился, сердце все сильнее кровью обливалось. Все до того дошло, что под дверью ночевать стал, не мог он без него настолько. Взмолил его дверь открыть, да обнять крепко-крепко. Но вот молчанием ответом было всегда. Даже всхлипов не слышно стало.

«Золотце, прости меня, а? Каюсь, каюсь! Ты только скажи на что злишься — в миг исправлюсь! Не буду так больше, обещаю, честно-честно!»

В ответ то же, что и всегда. Будто с пустотой говорит.

«Ладно, не надо меня прощать, заслужил. Ты только поешь хоть чуть-чуть, а, Небосвод? Коль еду мою есть не хочешь, я тебе из города готовое куплю, хочешь?» Травник лишь с надеждой на дверь взирал, всех знакомых богов уже молил, лишь бы голос его услышать.

«Со мной все хорошо, не волнуйся ты.»

Чуть ли не одними губами небосвод шепнул. Но даже так. За дверью плотной, травник его услышал, и заскулил собакой, сильнее в дверь скрестись начал. Не смел он зайти. Нельзя ему, пока родненький его сам дверь не отопрет изнутри. Шел месяц. Все дурнее богу становилось, кошмарами ночами стал давиться. В рот ни кусочка не влезало, а что влезло, через пару минут обратно в свет рвалось. Волосы по полу отросшие волок, да у двери останавливался. Иссохли все вьюны на полках, поливать их некому стало, сгнил и пирог забытый в печке. Баночки тоже без внимания оставили, стекляшки пылью толстой покрылись. В воздухе сера парила. И все сильнее холодать стало. Вернулся бог к одиночеству своему, словно десять лет назад, да у порога к небосводу одиноким клубом заснул. Из неглубокого сна, кашель остервенелый вывел. Только вот не травнику он принадлежал, а тому, кто за дверью, в комнате своей. Сначала кашель на обычный был похож, затем на хриплый крик сорвался. Подорвался бог с места, да дверь с петель одним ударом выбил! Положил он на все принципы свои, Небосводу уже совсем плохо сделалось! Разрыдался и так уже зарёванный пуще прежнего, и в глубь сугроба из черных перьев нырнул. Отыскал там тело лунное, обнял его, голову сильно к груди своей прижав. Тело бледное холодным потом обливалось, и затрясло его неистово.

«Что-ж ты молчал, а? Почему не сказал, что кровь твоя, лишь на половину человечья!»

Все макушку смолистую к груди прижимал, да целовал туда же. Комната густой смолой и перьями врановыми облеплена. Ни воздуха, ни света, дышать совсем больно.

В народе это именовали ничем иным как «переходом», но травник его скорее «началом» называть изволит. В этот период, в человеке мана магическая пробуждается. У простых людей, что к магии талант имеется, лихорадка проходит легко и быстро. А после перевоплощения, они становятся магами низшего класса. Почти безболезненно это ощущается. Однако не даром союз нечистый заключать запрещалось. Ибо дитя такое же уродится. Переход для таких смертью опасен.

Из них начинает сущность истинная вырываться, да вот неполноценная она. Силы от нее немного будет, а вот боли много принесет. Лекарства не придумали от этого еще, так зачем тогда дитя невинное, на мучения посылать?

Обозлéн был травник, на родителей, что от такого чуда избавиться решили. Сильнее висок раскаленный к губам прижал. Засветился он ореолом божественным, заискрился, запылал. Худо-бедно, жар врановый, смог утихомирить. Поднял на руки тело заметно возмужавшее, да в свою комнату понес, на койку. Уложил тело рослое, приложил полотенце мокрое ко лбу, да одеялом прохладным укутал. Лег рядом маг в обнимку, и смотрел на лицо, с виду незнакомое. Изменился небосвод его: волосы блестящими стали, слегка кудрями шею щекочут, брови вразлет густые, нос прямой и стройный стал, и веснушки редкие проступили. Или они и раньше были? Не видел маг его давно, и вот чтобы так близко, никогда. Переходы тем и славились, что внешность меняют. Чем искусней будет маг, тем сильнее красота лицо его окропит. Сердце в животе болью кольнуло. Крепче травник руками вцепился в одеяло завернутое. Не верит в то, что перед собой видит. Неделю от него не отлипает, ни ест, ни пьет, всё силы потихоньку в него божественные вливает. Нельзя богу в этот процесс вмешиваться — запрещено. Но как же он, может спокойно смотреть и ждать, пока боль любимого терзает? Чернильные перья уже в нос и уши стали лезть, надо бы что-то с этим делать… Отлип он от тела бледного, встал, да метлу в руки взял. Стал ей потихоньку перья в кучу сгребать. Помел туда-сюда веником пару раз, и в пустоту уставился. Травник сам по себе очень ветренный, о метле вскоре забыл, сел в перья бессовестно, и стал играться с ними, любуясь. Перья изумрудом отливали, а если приглядеться, синева все же сильнее в них блестит. Ворон или все же лебеденок? Надо спросить у него, когда проснётся… Шел третий месяц беспокойного сна. Дрожь все слабее в теле отдавалась, и лицо, не детское ставшее совсем, от боли хмуриться перестало. А маг все перья с пола собирает, да смолу от стен и окон потёртой тряпкой оттирает. Решил, что выкидывать красоту эдакую — грехом будет, и надумал подушки перьевые сшить. Своё слово сдержал. Действительно, на следующее же утро, на кровати лежали узорчатые, синие и черные подушки. Сны на таких, травнику, ой какие дивные снились! Всякий раз, во сне объятия крепкие, и чего греха таить, поцелуи сладкие, томные и столь желанные видел. Однако просыпался маг, без крепких объятий, и уж тем более поцелуев. Рядом лишь огромный ком перьев лежал, кряхтел и медленно, в такт дыханию, перья распушовывал. Встал травник с кровати, надумал в кои-то веки воздухом свежим подышать. Вышел на крыльцо, да мысли дурные стали в голову лезть. Он ведь никогда к судьбе своей серьезно не относился. Да и предсказаниям он никогда не верил. Сам-то он бог, но далеко не всемогущ, дабы в будущее свое заглядывать. Гадание то, он лишь за предлог взял, звезды так сошлись, будто так и было предначертано: «свалиться с небес», хоть шарлатану тому он и не поверил, но как же удобно все тогда получалось! Избавился он от забот, и стал жить припеваючи, гадая, каким словом о нем на небесах поминают. Но вот появилась другая беда, самая страшная и унылая. Сам бог, ненароком в гадание того же шарлатана в надежде верить стал. Скитался маг бездельно по миру, да вот сам не заметил, как почти в отшельника превратился. От людей как от прокаженных шарахался, дружбу с лесными тварями им предпочитал. Что-что, но вот дружбу с ними то он ценил. Кикимора ему даже в сестрицы заделалась, жаль, пропадает она часто, да и живет в далеких краях. Одиночество у него почти по венам текло. До того одичал, что уже думал, как бы ему на коленях перед небесами встать, и как бы взмолиться перед ними, дабы обратно к себе взяли. Ох, так бы завалили его делами, что о горе своем напрочь позабыл бы! Но вот жизнь как то иначе решила поступить. Насмотрелась она видимо на бога, что мрачнее самых глубинных колец ада ходил, и смилостивившись, подкинула ему вот такое вот чувство любви, тепла и уюта, у которого кожа сверкает, словно рябь на озере от луны. Снова он о небосводе думает. Дав себе мысленно пощечину обеими руками, а может даже и ногами — он зашел в избу, схватил корзину, и второпях ушел на рынок. Когда шел через камыши и речку, травнику было спокойно, но стоило ему выйти из зарослей в поле, что холмом ведет вниз прямиком к поселку, где находился шумный рынок, волоски на теле встали дыбом. Чем громче и отчетливее он слышал голоса людей, тем тяжелее и медленнее делался его шаг. Он ведь всегда ходил на рынок только с небосводом… Прошло много лет, как он выходил куда-то один. Сейчас он сильнее всего чувствовал себя беспомощным и жалким, чем когда-либо. Ему страшно. Но ему никто не поможет. Его мальчику уже лучше, он должен проснуться в любой момент, а в доме будто сама смерть живет: ни еды, ни света, ни, казалось, даже воздуха.

«Не гоже так спящих принцев встречать.»

От этой мысли, травнику от чего-то стало на душе тепло, и кажется, самая незаметная улыбка окропила его измученный лик. На рынке светло, шумно и безумно тесно. Полупустая корзина травника все время норовила сбить с ног чужих детей, а недовольные матери косились на колдуна со вселенским осуждением. Впрочем, косились на него не только матери, а все. Он долго не мог понять причину, пока некий жилистый мужчина не наступил на его волосы. Точно… Волосы. И весь его внешний вид. Рыжеватые, взлохмаченные волосы длиннее самих его ступней, до ужаса помятая темно-зеленая накидка, которую очень легко спутать с платьем, а ступни его были в вязаных чешках. И тут ему стало еще более неловко. Он не заметил, как выбежал из дома без обуви. Что за напасть… Не успел травник опомниться, как вокруг него стали расступаться люди. Отошли подальше все, кроме того самого мужчины, что по прежнему топтал своим башмаком его густую прядь. «Вышла совершенно босой…куда смотрят родители?» «Ты дура? Думаешь, у таких как она, есть родители?» «Если бы моя дочь вышла в таком виде, я бы ее избил до полусмерти и продал бы не больше чем за 3 золотых!» «О чем ты? Я бы твою дочь, больше чем за 20 серебряных не купил бы.» Казалось, после таких слов должна была произойти драка, но ничего такого не последовало. Двое мужчин как остались стоять на месте, так и стоят. Народ перешептывался слишком громко, все их внимание было нацелено на представление в центре импровизированного круга. Все было бы в порядке, если бы в этих краях, выйти на улицу без обуви, не считалось самым ужасным деянием. А если в таком виде на улицу вышла девушка, то значит она в открытую заявляет всем, что отвернулась от всех манер, этикета, морали, и решила добровольно себя продать. Конечно, ни о какой добровольности давно не могло быть и речи. Так, в основном наказывали прислуг или рабов, дабы показать им, насколько страшен внешний мир. Достаточно было всего пары часов нахождения босиком на улице, чтобы прислуги даже думать забыли о свободе и сами рвались обратно к своим хозяевам моля их о прощении. Но посёлок был мал и беден. Никто не мог позволить себе даже самых простых рабов, и только о девах, что продавали себя по собственной воле, знали только по слуху. Травник был в ужасе. Что делать? Через людей вокруг не протолкнуться, слишком уж плотным кольцом они встали. А магию свою он использовать не мог, все силы он давно отдал своему возлюбленному, и пройдет немало времени, прежде, чем мана снова восстановится. Что делать? Что делать? Что делать? Он попытался вытянуть волосы из-под ног незнакомца, но все было тщетно, мужчина подошел к нему вплотную, погладил по голове и взял прядь волос, глубоко вдохнув ее запах. Мужчина одетый в лохмотья и мясницкий фартук, источал поистине дьявольский смрад протухшего мяса и пота. Самое печальное, что Травник даже не может оттолкнуть его, настолько он был опустошен и вымотан. «Какая красивая девушка пожаловала в столь далекое место…» «Я мужчина.» травник чувствует, как ситуация становится более неловкой. «Какая же из вас мужчина? Милочка, не стоит меня обманывать!» Мужчина приблизил свое лицо непозволительно близко и положил свою огромную лапу поверх ровной груди травника: «Оу…а здесь и вправду ничего нет.» Маг опустил голову, и увидел, как по грязной, кое-где измазанной животной кровью руке ползет рыжий таракан. Это было последней каплей. «Ничего братцы, если это действительно парень, просто продадим его на аукционе! Мы разбогате-» Не успел закончить свое ликование мужчина, как получил по лицу жесткой плетеной корзиной. Овощи все разлетелись, и травник ринулся прочь. Однако, несмотря на суматоху и панику, никто так и не расступился перед ним. «Прошу вас, дайте пройти! Это простое недоразумение!» Ничего не изменилось, казалось, кольцо из толпы стало еще более плотным. Затылок отдало тянущей болью. Его потянули за волосы назад, прямиком к центру круга и повалили оземь. «Смотри Розалин! Вот что случается, когда не слушаешься родителей. Хочешь, чтобы к тебе вот так же обращались?» Отчего-то слишком громко причитала своей дочери женщина. Девочка громко заплакала и зарылась лицом в кухарском фартуке своей матери. Несколько мужчин подошли к мяснику, и, о чем-то договорившись, стали надвигаться на несчастного травника. Колдун же сам, несмотря на всю свою миролюбивую натуру — стал проклинать про себя все, на чем стоит свет! Настолько он был раздражен и уставшим, что даже не удосужился встать с пыльной, протоптанной земли. Мужчины наконец настигли мага и хватанув его под обе руки, попытались его утащить в откуда-то возникшую запряженную волами повозку. По идее, эта повозка должна была отвезти их прямиком к городскому публичному дому. Именно там, дают расценки по внешности, выносливости и общей пригодности. А дальше уже аукцион. Думать дальше травник не стал, голова давно перестала пахать, и только его врожденная упертость осталась стоять на своем.

«Вы не сдвинете меня с места! Я хоть и слаб сейчас, но гордость не растерял!»

Очень громко возмущался мужчина, когда его в очередной раз пытались затолкнуть в повозку. Ноги его усердно отталкивались от бортиков махины. Травник уже не чувствовал страха, мысли его спутались, и лишь гнев правил его сознанием. Его ждут. Дома. А его тут в куртизанки отправить хотят! Где-ж такое видано было?!

«А ну прочь от меня свои лапы грешные! Я вообще-то святой, слышите, святой!»

Возопил травник на весь рынок, да забарахтался пуще рыбы на берегу. «Сумасшедший… напялил тряпки бабьи и стоит, народ честной пугает…» «Сам ты в тряпках бабьих!» Выкрикнул со злобы маг, не заметив, что ответил на замечание, принадлежавшее женщине средних лет. А когда оплошность свою все-таки заметил, в ход пошли закатанные рукава, по видимому, мужа этой особы. Вот угораздило же, женщину с мужчиной спутать… Хотя погодите-ка… Травник давно ушел в свои думы о несправедливости, когда огромные и смуглые руки подняли его за воротник над землей. Прямо сейчас ему хорошенько набьют лицо… Вот небосвод обсмеется, когда увидит его таким: с синевой на глазу, разбитой губой и опухшим лицом… Разлюбит же в миг! Колдун уже был готов к своей страшной участи и изо всех сил зажмурился. Кулак был в считанных миллиметрах от лица мага, как вдруг остановился. Где-то поблизости послышался цокот копыт и лошадиное ржание. Толпа стала разбредаться и в круг вошёл статный, широкоплечий мужчина в белой мантии, с густыми рыжими усами и высокой шляпой. Весь он был украшен мелкими золотыми пуговицами и узорами, даже запонки на рукавах сверкали алыми рубинами, которые обрамлялись расписным золотом. Весь его вид источал красоту и незапятнанное благородство. Завидев его, девки так и «валились» с ног, как можно красивее приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Мужики в свою очередь, недобро косились.

«Здравтуйте всем. Позволите-ли узнать, что за шум?»

Люди перешли на более тихий шепот:       «Что в этих краях забыл столь расфуфыренный аристократ?»       «Смотри какой костюм белый, уж не королевских ли кровей?»       «Думай что говоришь! Будет ли кто-то из знати приезжать в эту глухомань?!»       «И то верно…»       Мужики, что по прежнему держали травника переглянулись. Один из них вышел вперед и как можно сильнее выпятил грудь:

— Здравствуйте, уважаемый! Вы не обращайте внимание! просто один проходимец бесчинства стал вытворять, ничего боле.

      Мясник сурово смерил взглядом травника стоявшего поодаль, а затем криво улыбнулся богатому незнакомцу.

— Как это так, не обращать внимания? — густые рыжие брови слегка скатились к переносице.

      Почудилось, будто последнее словосочетание крайне выделялось из уст мужчины.       Люди были обеспокоены таким неожиданным визитом высокого человека: мужики вновь переглянулись между собой, а гомон и перешептывание среди толпы стал громче.       «мы могли бы его продать…»       «странно все это…»       «Все к лучшему. Проблем бы с ним много сделалось.»       Проблем было бы действительно куда больше, если бы за спиной мужчины не висело ружье: белоснежное, все с тем же золотым обромлением.       — А вы кто будете? Зачем в наши края пожаловали?       С нажимом спросил один из местных.

— Прошу меня извинить, — мужчина слегка склонился и приподнял свою шляпу. — Меня зовут Герн Пилц Зуппе. Мой родной город находится очень далеко, и приехал я сюда затем, чтобы найти себе жену.

      «Батюшки, во загнул!»       Ахнула прачка, смущенно потирая лицо платком. — Тогда проходите к нам! У нас четыре прекрасных дочери, и все незамужние! Вот это звезды сошлись, будто судьбой предсказано!       Из шустрых оказалась жена второго смотрителя посёлка. «Иш чего удумала! У меня дочь, единственная красавица на деревне!» «Да ты что? Что еще скажешь, а?»       Женщины чуть было не подрались, но молодой человек их остановил: — Дамы, прошу вас, не ссорьтесь. Я уже нашел кандидатуру.       Говоря это, он прошел мимо корренастных мужчин и притянул к себе «бездомную незнакомку». — Стойте-стойте-стойте. Погодите, сударь! Это ведь никакая не девушка, а самый что ни на есть псих!       Усатый на эти слова лишь слегка опешил и медленно перевел взгляд на того самого умалишенного.

— А почему псих?

От чего-то спросил он смущенно.

— Ой, больно объяснять, барин!

— Мужик этот точно псих поди! платье напяли, да счастливый босыми пятками тут сверкает!

— Верно-верно! А сам из себя недотрогу строит! Глянь как вырядился! Цену набивает!

      Травник на это лишь недовольно цокнул языком и взбрыкнул ногами.       Густые, рыжие брови богача скрестились в переносице, явив народу свое недовольство. — Я, тогда, сам отвезу бедолагу. Коль сам того желает, так я ему в помощи не откажу.       Люд сначала молчал, не понял поди, замысла богатого, а затем громогласно заулюлюкал, и совсем незаметно, что возгласы эти, недобрыми и нервными нотками смешивались.       Маг же стоял как вкопанный. Но почувствовав, что его плечи ничего не сковывает, он рухнул вниз, и уже оставил какие-либо попытки сбежать.

***

— Чтож. Спасибо вам за гостеприимство. Обязательно приеду к вам еще! — уходил богач с деревни, держа в руках поводья лошади, на которой ёрзал ком спутанных рыжих волос.       Какое-то время они шли в молчании, но когда деревня уже стала теряться из виду, Травник занервничал и подал голос. — Вы меня не отпустите? — прозвучало уж слишком жалко — А почему я должен тебя отпускать? — улыбнулся одними усами. — Меня… Меня ждут! — Кто-же? –… — Значит никто не ждет. — продолжил путь богатей. — Да ждут меня! Честно, ждут! — И кто тебя ждёт? Отвечай тогда. –… Суженный мой, Небосвод. — опустил глаза колдун. — А что-ж тогда он тебе на помощь не пришел, раз суженный? — Болен он сильно! Я-то затем и вышел в город, чтобы овощей ему набрать. — М-м. Сильно любишь? — Очень! — А если скажу, что я наследник, и вскоре буду восседать на престоле?       Травник призадумался. Богач слегка опешил, не ожидал, что подобные слова действительно могут заставить красавца задуматься. — Как ты говоришь, тебя зовут? –… Герн Пилц Зуппе. — А каким королевством править будешь? — …Юго-западными землями Бернхарда II. — Богатый значит… — Так ты согласен? — А почему бы и нет? — А как же суженный? — Ты меня сейчас отговаривать будешь, я не пойму? — Маг встал в позу. — Нет… — аристократ опустил глаза и опустил козырек шляпы ниже. — Ну тогда веди меня, в свое королевство. Чего ждем?       Губы сложились в тонкую линию, а подбородок редко подрагивал. — А с суженным твоим все в порядке будет? — Ну да. Сейчас он уже в полном здравии должен быть, а я всегда рядом. — Рядом?       Колдун стянул шляпу с богатея и Уставился на его золотые глаза. — Я с небосводом всю жизнь поклялся быть, и не просто так. Люблю я его.

Богач густо покраснел.

— Ты разве не согласился на свадьбу со мной? — Согласился, — без колебаний ответил Травник. — Тогда… — Потому что я тебя люблю, Небосвод. — маг почти что в душу глядел.       Богач встрепенулся, закрыл лицо руками.

Клубы дыма окружили его тело: исчезли усы, шляпа, ружьё и дорогие одеяния. Осталось только рослое бледной тело с иссиня-черными волосами и голубыми как водная рябь глазами. Перед Травником предстал сам Небосвод.

      Стоило богу увидеть перед собой настоящего, живого, здорового возлюбленного, как сердце пустилось вскачь, а слезы комом застряли в глотке. Травник смотрел на него, и до сих пор не верил — подол платья в руках все мял, да с ноги на ногу переминался. Сейчас он был похож на затравленного хищника, который хотел наброситься на свою жертву, но отчего-то медлил.       Небосвод приглашающе распахнул руки, а Колдун будто этого и ждал. Утонул он в его объятьях, а ведь даже не поспоришь, действительно утонул. Небосвод аж на голову выше стал, теперь придется голову задирать, дабы красотой полюбоваться.       Ощутил всем телом и сердцем тепло, и будто многовековой груз скорби и печали растворился в мгновение ока. Растворился и ком в глотке, нашедший выход в глазах божьих и громких рыданиях.

***

– А ты меня как узнал?       Лежали они в одной койке, крепко прижавшись друг к другу. – А это важно? – Не то чтобы... Но я хотел бы узнать. – Герн Пилц Зуппе. Принц юго-западных земель, – Травник не выдержал и волна смеха пронеслась по всей лочуге. – Должно быть, король – большой любитель грибного супа, раз назвал своего сына в честь него? На это Небосвод лишь обреченно простонал и спрятал свое лицо, урывшись в отросшие волосы Колдуна. – Помнится, когда я принес тебе дикую кошку, ты её так и назвал – "Кошка". Я много раз предлагал тебе назвать её как-нибудь иначе, но ты был неприклонен. Небосвод этого не видел, но слышал, как травник улыбается. – Мне... жаль, что меня не было рядом, когда ты проснулся.       Небосвод вздрогнул, замечая перемену настроения. – Я испугался. Здесь было холодно и сыро, будто в этом месте уже много лет никто не жил. Подумал, я спал так долго, что ты просто ушел... – И ты пошел меня искать? – Да. Я уже было разревелся, когда увидел, что ты в куртизанки уходишь. – Ничего я в куртизанки не шел! Вздор! – Знаю. – А зачем маскарад тот был? Небосвод слегка замялся. – Подумалось... Что ты видеть меня не хочешь.       А Травник речей столь некрасивых и неправильных не выдержал, прильнул губами к чужим. – Я так долго ждал твоего пробуждения, что о себе забыл думать, – Прошептал он в алые губы. Затем ойкнул неожиданно, и так же отстранился. – А ты... Меня любишь? Небосвод не успевший насладиться поцелуем, возразился: – А ты как думаешь? – Ну... По судьбе-то... Вдруг против воли тебе меня скинули?       Колдун сам не понял, зачем он эту околесицу несет, все же в точности да наоборот было! Но нервы сдавали, и хотелось услышать точный ответ. – С первых дней. Люблю, – И оставил мягкий след поцелуя на лбу.

Отныне болезнь, горе и одиночество, обходили избу травницкую за целые океаны, ибо изба та, крылом вороновым укрыта и за счастье их, ворон в небе кружит.