Французские романы

— Пошёл ты…— Он выплюнул это со всем присущим отвращением. Он не смотрел в глаза, и даже не пытался разглядеть что-то во взгляде, как это делал он обычно. Илья молился. Молился, чтобы Эмир снова обратился к нему на «вы», чтобы он начал дискутировать на тему Троекуровой, чтобы наконец начал восхвалять старые французские романы, но нет… Илья лично растоптал это, оставив от нежного восхода, пламенно сгорающее зарево. Боль пробила резко, словно пронзила грудь стрелой с ядом. — Я прошу Вас…— Макар умолял, так глупо и несвойственно ему. Они вели себя, как герои французских романов. Возможно глупо и так безалаберно, но невероятно чувственно. Это была их общая игра, о которой так мечтал Эмир. Он доверился, но Илья решил разорвать ту чуткую и хрупкую связь между ними. —Заканчивай эту дичь. Ты уже перебарщиваешь.— Это была точка невозврата. Из лёгких словно выбили весь воздух, оставляя в сознании только звенящую тишину. Не было сил рыдать. Макар только смотрел в карие глаза, которые уже не обращали свой взор с восхищением, уже не выражали яркую палитру чувств и мыслей, каковые согревали в самую холодную стужу и освежали в знойное лето. Теперь Эмир пуст, и он больше никогда никому не доверится. Он разворачивается и молча уходит, желая никогда больше не видеть Илью.

***

Тремя месяцами ранее Он улыбался так ярко. Его свет отражался и на всех остальных, все становились как-то добрее, когда он в очередной раз рассказывал всем его мнение о смысле произведения «Дубровский». Он говорил, что это одно из немногих русских произведений, которые он любит и перечитывает множество раз, поражаясь каждый раз, как неожиданно и странно повела себя Маша, отдавая собственное сердце на растерзание нелюбимому князю. Вроде очевидно, а порефлексировать приятно. И Илья это понимал. Точнее не понимал, но раз это нравилось Эмиру, то нравилось и ему. Это так нелепо, словно в мозг можно передать эндорфины другого человека. Сейчас они сидели в старой квартире. Она вся пропахла советским одеколоном и дешёвой мебелью. Так не подходило это под этот изящнейший образ Кашокова, который заканчивал очередной рассказ и плача от собственноручно придуманной концовки. Илья сидел рядом и втыкал в телевизор, наблюдая за этим творческим порывом краем глаза. Не зная он личных границ Эмира, обязательно обнял бы и начал успокаивать, но тот чётко дал понять, что если он на гране от волны пришедшего озарения, то лучше к нему не лезть, а особенно не смотреть. И Макар пересиливая себя, смотрел в экран на беззвучном, потому что сделая он громче, «погибнут последние бабочки, так старательно вселяющие жизнь и надежду в минующее произведение». Да, да, да, Эмир говорил невероятно поэтично. Это была его маленькая чудинка, которую он показывал к слову не каждому встречному. Это было слишком лестно, чтобы нарушать эту идиллию, возникшую между двумя сердцами жаждущими любви. Эмир шумно выдохнул и откинулся на спинку дивана, параллельно массируя шею. Неподвижно сидеть, сгорбившись над ноутбуком последние пару часов, явно не лучший вариант для ровной осанки, но разве это важно, когда в твоих руках спорится дело твоей жизни? Он обожал писать. У него на счету огромный роман длиною в пятьсот страниц и множество рассказов, каждый по своему индивидуален. Но это просто хобби. Он учится на экономическом, ведь мечта— есть мечта, что она никогда не сбудется, сколько бы ты не старался. Родители не разрешают, как бы идиотски это не звучало. Теперь можно успокаивать. Илья расставил руки в стороны в жесте приглашения в тёплые объятия, а Эмир недолго думая юркнул в кольцо из рук, прижимаясь к солнечному сплетению собственной щекой. Так и просидели они пару часов, смотря в телевизор, в котором очередной раз крутили «Голодные игры».

***

Воспоминания всплывали яркими вспышками. Одно сменялось другим, образуя альбом из эмоций и чувств.

***

Эмир так заливисто и громко смеялся, не пытаясь скрыть собственного удовольствия от вроде глупой шутки, а Макар зачарованно смотрел. Дыхание сбилось. У Эмира от смеха, а у Ильи от Эмира. Каждое проявление, каждый слабый проступ этого пылкого нрава, который так старательно скрывался от посторонних глаз, вызывали у Макарова странное чувство, будто только он замечает эту страсть, разносившуюся, казалось, по воздуху. Это непередаваемое чувство: всё вокруг плывёт, и ты видишь и слышишь только его. Глупо так, неестественно для мужчины, но так получается и сделать с этим что-то бесполезно. Все попытки найти хоть какой-нибудь изъян заканчивались ещё большей симпатией, которая итак до этого била из-за всех щелей. «Как так выходило?»— Спросите вы, «Мне так стыдно»— Ответит вам Макар, ведь он и сам не знал, как только он нащупает хотя бы одну слабость и несовершенство, то сразу начинает думать, какие бы компромиссы можно поставить наперерез этим недочётам. Таким образом выяснилось, что Илья готов жить с каждым из этих недостатков и трудностей это бы не составило. Такие мысли всплывали в голове особенно часто, ведь гопников на районе множество, тем более родители Эмира совсем уж гомосексуализм не принимают. Это усложняет всю ситуацию. Кашоков боится своих родителей, как огня, это выяснить очень просто. Никто не дёргается, когда кто-то заносит руку вверх или не дай Бог, снимает ремень.

***

—…Вы всего навсего точка в этом необъятном мире.— поправив волосы рукой, сказал Эмир. Его голос звучал задумчиво и глубоко, обращаясь он к Илье. —Я с вами согласен.— если Кашоков говорит супер-невероятно красиво по инерции, то Макару это даётся совсем нелегко. На этом диалог был окончен, ведь буквально через пару минут начнутся пары, а они до сих пор сидят в коридоре и обсуждают всякую белиберду, которая держится темой для разговора, чисто как повод услышать голоса друг друга. Странно? Да. Глупо? Возможно. Но им это нравилось и прекращать все эти милые беседы пока не входило в их планы. Вот они уже входят в приличного размера помещение, рассчитанное на человек двести, если не больше. Полукругом были расставлены парты, каждый ряд которых был выше другого, чтобы каждый видел доску. Эмир сбегал оттуда при первой же возможности, но сам никогда не прогуливал, ведь как-то неудобно, да и страшно. Мало ли потом сессию не сдаст или не дай Бог получит замечание от препода по поводу прогула. Тем более хотелось автомат, а многие преподы ставили его просто за присутствие на лекциях. Это вселяло маленькую крупицу надежды в эти адские муки, которые назывались «учёба на экономическом». Илья видел всю эту разбитость в глазах при каждом упоминании грёбанного института, который теперь тоже не казался таким классным и интересным местом. Это огорчало. Раньше он горел этим местом, хоть и мало в этом понимал и обучение давалось сложно, но он всё же стремился остаться там, а Эмир… ему учёба казалась шуткой. Ему было легко, но он это ненавидел. Он подхватывает на лету, возможно это врождённое.

***

Эмир был счастлив. Так невесомо и легко ощущались отношения с Ильёй, но он убил все бабочки в животе, не жалея ни одной, чтобы навсегда забыть то, что сам же и представил в своей голове. Слёзы одна за одной стекали с лица, смешиваясь с холодным дождём. Троекурова… он повторяет судьбу того, кого всем сердцем не понимал. Родители нашли невесту, а он не в силах отказать, ведь ему страшно. Так пугающе звучало неповиновение родителям, которые отдали всё лишь бы содержать сволочь, которую потом никуда уже не денешь. Они бы никогда не поверили, что их сынишка оказался гомиком и тварью, разбивающей сердца. Даже собственное сердце в дребезги уничтожено, чтобы никогда больше не слышать его стук, чтобы никогда больше не ощущать тянущее в груди счастье. Теперь ему не отмыться от грязи. Сейчас он падает на колени и держится от наступающей истерики. Никогда ещё не было так больно. Это он попросил Самбурскую поцеловать Илью у всех на виду. Это он устроил спектакль, с реальными чувствами актёров. Не скроешь криков совести, которая винила во всех смертных грехах. Кашоков себя никогда за это не простит. Наговорил таких глупостей. Эмир не помнит, как он дошёл до дома, и как плакал от беспомощности, на которую обрёк он сам себя. На утро была лишь пустота. Никто не звонил и никто не говорил, что любит. Осталась звенящая тишина, которая не предвещала ничего хорошего. Сердце умоляло вновь позвонить или хотя бы написать, но здравый смысл твердил, что это невозможно. Плевать на этот здравый смысл. Эмир пишет письмо. «Здравствуй. Вы меня презираете и возможно ненавидите, но душа моя не знает покоя без Вас. Без ваших нежных губ и чуткого взгляда, сопровождающих меня все эти мучительные годы учения. Мои дни без Вас — пытка, которую я не в праве прекратить. Вы лучик света в этом тёмном царстве. «Удались от зла и сотвори благо» — твердит мне собственное сердце, а я не в силах преодолеть свой страх. Люблю я Вас самой искренней любовью. Надеюсь Вы любите меня тоже, даже после моего подлого и мерзкого поступка. Вы идеал. Вы олицетворение добра. И заслуживаете кого-то лучше, чем я.» Письмо передано Наде, а из рук Нади, передано Илье, который не верил не одному слову, но всё равно рыдал, как маленький ребёнок, встретивший добрую матерь после долгой разлуки. Все они будут жить, как раньше, не вспоминая при свете дня те приторно-нежные слова, но с наступлением ночи их разум захлёстывает волной любви и каждой частицей своего тела, они будут чувствовать прикосновения друг друга, не в силах это остановить.