недомолвки

      ссоры у них последнее время постоянно. ран с нахоей ругаются чуть ли не каждый раз при очередной встрече: доходит даже до того, что риндо приходится оттаскивать разъяренного рана от нахои, а злюка после приводит брата в чувства и успокаивает улыбашку. правда, от помощи брата нахоя отмахивается и сам спешит уйти, чтобы никого не видеть.       нахое хочется спрятаться.       нахое хочется убежать, как можно быстрее и как можно дальше.       хочется скрыться от рана.       от его озверевших фиолетовых глаз.       от его громких криков.       и от ненависти.       причину их непрерывных ссор понимают все — чужой запах. запах грейпфрута с мятой на теле улыбашки, сочный, свежий, а самое страшное, новый. нахоя никогда так не пах, либо пах своим запахом — красными апельсинами, либо пах раном — горькими орхидеями.       но сейчас нахоя пахнет совершенно иначе, и это чувствуют все.       соя пытается заговорить с братом, чтобы разузнать правду, но улыбашка уходит от ответа и ничего ему по итогу не рассказывает. не хочет. не может. думает, нахоя и сам еще думает, что ему делать. понимает, что все пошло через задницу после одного неудачного раза.       а последствия, возможно, придется разгребать всю жизнь.       риндо тоже пытается заговорить с нахоей, но получается откровенно хуево, еще хуже, чем у сои, разговор не ладится никак. младший хайтани признается, что частично переживает и за рана, его брат с ума сходит, и сейчас риндо говорит с нахоей только потому, что о нем очень сильно переживает соя.       нахоя знает, он чувствует, как волнуется о нем брат-близнец, видит, как злюка и сам не находит места.       глупый, сое бы о своих отношениях с риндо подумать, а он переживает за старшего брата-идиота.       с раном у нахои не получается нормального разговора от слова «совсем»: только крики, ругань; выяснение отношений, до сорванных голосовых связок и до истерик, доходит даже до рукоприкладства.       нахоя не дает рану отпор, чем вгоняет всех троих в недвусмысленный ступор. но, когда ран первым соображает, что ударил нахою, оказывается уже слишком поздно, улыбашка прижимает ладонь к покрасневшей щеке и молчит.       ни слова не говорит.       уходит, молча встает и уходит.       слышит, как ран кричит ему в след:       — да скажи ты хоть что-нибудь, нахоя.       но старший кавата так ничего и не говорит.       опять — не хочет. не может. да и сил особо нет, хочется спать. нахое все время хочется спать, а в универе очередная уебищная зачетная неделя. нахоя пытается ухватиться за все, чтобы удержаться на плаву, а по итогу идет камнем на дно: долгов в универе дохуя и больше, здоровье ебет его отменно, под глазами даже залегают огромные мешки, сильно хочется есть, но вся еда от стресса и его состояния лезет обратно вместе с рвотой.       отношения с раном портятся окончательно.       и нахоя не чувствует ничего, кроме усталости.       ему абсолютно похуй, когда его отчитывают в универе за очередной проеб, похуй, когда ему звонит риндо и, поразительно, пытается подбодрить, обещает, что поговорит с раном.       единственное, нахое не_похуй, когда соя прижимает брата к себе и гладит его по кудрявым волосам.       нахоя ломается громко. ревет так, что даже сое становится страшно — отчаянно, долго, навзрыд, совершенно себя не сдерживая, словно выпускает все, что копилось в душе на протяжении двадцати лет за широкой улыбкой. дает такой выход своим эмоциям, что еще долго не может успокоиться.       его мутит, его трясет, его тошнит.       соя ни черта не понимает, в чем дело.       злюка видит, догадывается, чувствует, блять, в конце концов, что с улыбашкой что-то случилось некоторое время назад. но нахоя ничего ему не рассказывает, предпочитает справляться со всем в одиночку.       глупый-глупый старший брат.       и соя спокойно просит:       — расскажи мне, нии-сан, — заглядывает в такие же бирюзовые, но зареванные глаза брата и ласково настаивает: — хоя, пожалуйста.       и улыбашка рассказывает.       сам не понимает, почему только сейчас.       почему именно сейчас — так поздно.       соя слушает, но когда узнает истинную причину, хочет нахою и придушить, и обнять, и успокоить.       — все будет хорошо, хоя, — злюка прижимает улыбашку к себе и целует его в кудрявую макушку, — ничего не бойся.       и нахоя хочет ему верить, что все действительно будет хорошо.       <...>       на разговор с раном его подталкивает соя. обещает, что будет рядом и примет любое его решение, соя поддерживает брата-близнеца, как может. нахоя отказывается долго от уговоров сои, а потом действует по принципу «похуй, была не была».       сегодня или все закончится хорошо, или они окончательно разойдутся.       если вообще не попиздятся.       нахоя хочет выпить чего покрепче перед встречей с раном, но получает отменных пиздюлей, потому что... «тебе нельзя, хоя». да, блять. старший кавата и сам понимает, что нельзя, но его мелко потряхивает, и чтобы успокоить мелкую дрожь в ледяных пальцах, он сжимает ладонью другую ладонь.       нихуя не помогает. все равно трясет.       перед дверью братьев хайтани нахоя подумывает еще о том, чтобы свалить к чертовой матери и встретиться когда-нибудь потом. когда именно — хуй его знает: может через неделю, может через две. а лучше через пару месяцев.       нахоя сам себя не узнает. когда он из наглого и решительного омеги, которому буквально все похую, превратился в сомневающуюся и растерянную ромашку?.. примерно полтора месяца назад, отвечает нахоя мысленно сам себе.       разговор с раном не получается. они держатся долго, оба пытаются не ругаться, но в конечном итоге, все равно переходят на повышенные тона и орут так, что наверняка все соседи слышат. маты и оскорбления проскальзывают на эмоциях через каждое слово. и в какой-то момент нахоя понимает, что все, сейчас будет критическая точка, он не остановится, а будет пиздеть до тех пор, пока, вероятнее всего, опять не получит по ебалу от рана.       и он оказывается прав.       нахоя действительно получает пощечину от рана — легкую, еле ощутимую, но такую нужную вот именно сейчас. улыбашка и сам понимает, ран правильно сделал, что врезал ему, он бы сам себе уже врезал... какой он ебнутый.       и как только хайтани его так долго терпел? ран действительно долго держался и сносил все его психи и выебоны.       пощечина несильная, но нахоя все равно не может удержать равновесие и заваливается на диван в гостиной, утыкается лицом в жесткую обивку дивана и хочет снова разныться.       нахое так плохо, нахое хочется к сое.       сейчас.       наверняка, он выглядит жалко. похуй.       — хоя, — улыбашка чувствует, как прогибается диван рядышком под весом рана. — что с тобой происходит?       нахоя и сам хочет знать, что за хуйня с ним творится. он такой конченный, специально изводит и себя, и рана, в некой надежде, что хайтани плюнет на все и пошлет его нахуй с его невъебенными заебами. и тогда будет проще принять решение в одиночку. но в самый последний момент ран всегда успокаивается и пытается добраться до сути, пытается просто с ним поговорить. ран никогда не повышал на него голос первым, никогда первым не выводил на конфликт, никогда ничего не запрещал и никогда не ругал, как бы по-свински не вел себя улыбашка. терпел нахою таким, каким он и был.       и любил всегда нахою таким ебанутым и отбитым на всю голову.       и любит, наверное, до сих пор.       соя посоветовал нахое просто рассказать рану правду, признаться и уже вместе подумать, что делать дальше.       «такие решения нельзя принимать в одиночку, нии-сан. ран заслуживает знать правду».       нахоя и так знает, что ран заслуживает правды.       заслуживает, как никто другой.       нахоя забывает выдохнуть, когда чувствует руку рана в своих волосах. старший хайтани зарывается ладонью в кудряшки нахои и гладит его по голове, пытается успокоить, утешить. ран не понимает, что творится с хоей в последнее время, но ведет он себя еще хуже, чем обычно — провоцирует, дерзит, выводит рана из себя, словно специально все делает назло, проверяет, насколько хватит хайтани.       — нахоя, — ран зовет его осторожно, словно боится спугнуть улыбашку еще сильнее, боится напугать своим громким голосом. чувствует, что они оба устали, и рану, если честно, надоело сраться с нахоей. он просто хочет наконец-то понять, что творится с его омегой.       улыбашка расслабляется от спокойных поглаживаний и теплой руки в своих волосах, от горького запаха орхидей рана, этот запах унимает волнение внутри нахои, но улыбашке все равно еще чертовски страшно.       он не представляет, что будет потом.       но он следует совету сои, собственным чувствам, и решает признаться.       а дальше — будь, что будет.       — я залетел, — тихо признается нахоя и сильнее сжимается в диван, утыкается лицом в бедра рана, словно хочет скрыться от взгляда внимательных фиолетовых глаз. ран замирает от услышанного, он больше не перебирает рыжие кудри нахои, — от тебя.       нахоя слышит, как громко выдыхает ран через рот.       — какой срок?       — шесть недель.       — нахоя, — от голоса рана у старшего из близнецов на секунду внутри все замирает. кавата понимает, что ран сейчас сдерживается, чтобы не разораться. — нахоя, блять, ты раньше сказать не мог, а не выносить мне мозги больше месяца? — ран дергает улыбашку на себя, заставляет отлипнуть от своих ног и посмотреть глаза в глаза. ран злится, очень злится, но ругать нахою не собирается, даже голос повышать не собирается. — хоя... идиот, какой же ты... идиот, хоя. я... блять. я врезал тебе, ты это понимаешь? — ран притягивает нахою к себе и усаживает его на бедра, как ребенка, сам обнимает его со спины и скрепляет руки в замок на животе нахои.       — со мной все нормально, ран.       — а с ребенком? — перебивает его хайтани.       — ты мне по лицу врезал, а не по животу.       — глупый. детка, ты такой глупый, — ран утыкается лицом в шею нахои со спины и втягивает новый мятно-грейпфрутовый запах с кожи улыбашки, — почему сразу не сказал?       — не знаю, — быстро бурчит нахоя и замолкает.       — испугался?       — не— возможно, — нахое тяжело ответить на этот вопрос, он и сам не понимает, что с ним творилось все это время. хотелось спровоцировать рана, хотелось заставить его уйти, почему — нахоя не знает. наверное, и правду, боялся. боялся его реакции на новость о беременности и хотел, чтобы хайтани бросил его раньше, чем узнает, чтобы было не так досадно, — не знал, что делать. но пока думал, запах поменялся, и это все почувствовали. «идиот, нахоя, какой же ты идиот», — думают оба.       ран обнимает и окутывает нахою своим запахом, достаточно с него переживаний и стресса. улыбашка — своевольный и самостоятельный, но, видимо, даже его подобная новость смогла выбить из привычной жизни. хайтани не представляет, что все эти недели творилось с омегой, не представляет, о чем думал нахоя, но он видит его истощенное, нервное состояние и агрессивное поведение.       сейчас нахоя впервые за все полтора месяца дался ему спокойно в руки.       нахоя сам разворачивается и усаживается на бедра рана лицом к лицу. старший хайтани видит, какой нахоя уставший и вымученный: весь бледный — только правая щека порозовела от удара, улыбка на губах натянутая и смотреть на него нахоя не хочет. вместо этого улыбашка кладет ему голову на плечо, словно ищет ласки, которую терпеть не может, ищет поддержки, в которой сейчас пиздец как нуждается.       нахоя такой противоречивый, такой противный и самый-самый лучший.       — ладно, — непонятно кому из них двоих говорит это ран и зарывается рукой в рыжие кудри, отодвигает мешающие пряди от лица улыбашки, открывая лоб, — как ты себя чувствуешь?       — терпимо.       — а если честно?       нахоя тяжело вздыхает — от рана хуй что скроешь: он знает улыбашку, как облупленного, за несколько лет выучил весь его спектр эмоций и поведения. широкая улыбка на розовых губах — это лишь уловка для идиотов, мыслящих поверхностно, внутри нахоя совершенно другой. и ран успел изучить все эти грани и углы чужого внутреннего мира, разбивал себя, разбивал порой нахою на куски, царапался — глубоко и больно, но все запомнил.       всего нахою. «от» и «до».       — спать хочу все время, — и, подумав, добавляет, — и выворачивает каждое утро.       ран убирает рыжие кудри ото лба, которые так и лезут обратно, и целует нахою в теплый лоб. улыбашка недовольно жмурится, но особо не возмущается.       — ран... ты злишься?       — очень, — сразу отвечает хайтани, значит, не врет, — злюсь на тебя, что ты такой идиот. злюсь на себя, что сам ничего не понял и не сделал. я только срывался на тебя и... хоя, прости за то, что ударил, и тогда, и сейчас. правда, не хотел.       — забей. я сам виноват, вел себя, как конченный еблан.       они сидят некоторое время молча, каждый погруженный в свои мысли. ран также перебирает мягкие кудряшки — его это успокаивает — и думает, что им делать дальше. мыслей в голове у рана — море, и не знаешь, за какую ухватиться, чтобы не начать тонуть.       пока ран пребывает в раздумьях, он не замечает, как вымотанный нахоя, вырубается, сидя на нем, полностью окутанный горьким цветочным запахом, и умиротворенно спит. впервые за последний месяц. улыбашка дремлет на его плече, чуть приоткрыв рот, и спокойно дышит, обдавая шею рана теплом.       — хоя... — ран зовет его тихо, шепчет на ухо, но нахоя продолжает крепко спать.       сейчас улыбашка выглядит утомленно, и ран даже радуется, что нахоя заснул. он не представляет, в каком нервном напряжении нахоя жил последний месяц. блять. с одной стороны и наорать на него и хочется, и надо, а с другой — пожалеть, потому что хоя уже сам себя измучил и извел.       ран переносит нахою в свою комнату и укладывает на постель, будить не собирается, пусть спит, сколько хочет и сколько ему нужно. его организму нужен отдых — нормальный и полноценный — и комфорт, пусть хоть во сне весь испинается, как он любит, и заберет себе все одеяло, ран не будет возражать.       сейчас не будет.       старший хайтани стягивает с него все лишние вещи, оставляя только в одной футболке, и укутывает в одеяло. смотрит на нахою, на это рыжее недоразумение, и проводит ладонью по теплой щеке. нахоя чувствует прикосновение сквозь сон, что-то бормочет и отворачивается, удобнее укладывается на бок и сгребает подушку рана под бок.       ран выходит из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. он узнал, что творится с нахоей, и это хорошо, но с утра у них предстоит интересный разговор, потому что надо что-то решать. он так-то не против, но ему нужно услышать, что думает нахоя и что он сам хочет делать.       сотовый он находит в гостевой и сразу же набирает сое. ответ от младшего из близнецов не застает себя ждать:       — ран?.. — испуганно спрашивает соя, — что с нахоей?       — не переживай, cоя. все в порядке, — успокаивает его ран, — мы поговорили и... спасибо, соя. я знаю, что это ты уговорил хою встретиться со мной. он все рассказал, — и ран слышит, как облегченно выдыхает младший кавата, — соя, он уснул, даже если проснется, домой я его не отпущу. не жди его, ладно?.. и рин-нии у тебя?       — угу.       — пусть у тебя сегодня остается, думаю, он не будет против, — ран знает, что риндо уж точно не будет против. его младший брат всегда возвращался домой от сои, потому что пересекаться с нахоей он не горит желанием, а раз выпала такая возможность, риндо своего не упустит. — и еще, соя, ты же не рассказывал ему про хою?       — нет. думаю риндо должен узнать об этом, но точно не от меня, — ран обожает сою и порой готов задушить в объятиях за его понимание. риндо очень повезло с соей. — или от тебя, или от тебя и нии-сана.       — спасибо, соя, — говорит ран и желает на прощание, — хорошего вам вечера, не шалите.       — ран!       но старший хайтани уже сбрасывает звонок и убирает телефон от уха.       он тоже наконец-то чувствует облегчение и спокойствие внутри. после всех выкрутасов нахои ран может спокойно выдохнуть и расслабиться. сейчас — да.       а обо всем остальном они с хоей подумают уже завтра.       ведь им есть о чем поговорить.