In aeternum

      — Я пойду с ними, прикрою, — сразу же комментирует хитрый план Бити Пит.       Он заметно нервничает, и Китнисс знает, почему. На арене Голодных игр все союзы временны, и кажется, пришёл час распасться их команде. Девушка задерживает взгляд на Финнике, который ждёт реакции учёного, и не знает, как сможет его убить, потому что успела прикипеть к взбалмошному самодовольному парню с вселенской тоской на дне глаз.       — Ты нерасторопен и к тому же понадобишься здесь, — строго отмахивается Бити, глядя на Пита.       Эвердин поджимает губы, отводит взгляд от Одэйра, решительно отмахнувшись от всех непрошеных мыслей, и прочищает сухое горло.       — Тогда я останусь, — не менее твёрдо произносит девушка, поражаясь собственному голосу. — Финник тоже достаточно ловкий, а мы с Питом лучше друг друга понимаем, значит в драке эффективнее.       Джоана фыркает. Бити глотает воздух одними губами и недовольно поправляет очки на носу. В воздухе повисает звук джунглей: стрекот богомолов, отдалённое пение птиц, журчащая вода, приглушенные шаги животных в чаще и устрашающие шумы из одиннадцатичасового сектора, источник которых остаётся неизвестным.       — Чёрт бы с вами, голубки, — сдаётся Финник и подхватывает катушку проводов с земли. — Увидимся в полночь.       Джоана проходит мимо Китнисс, и та словно чувствует волну враждебного холода.

***

      Когда купол начинает взрываться, разбрасывая мириады снопов смертоносных электрических искр, Пит не слышит ничего вокруг себя. Его словно поместили в стерильную герметичную среду, но, почему-то, со стеклянными стенками. Потому что он видит всё. Видит Китнисс, что лежит в нескольких метрах от него, её лук, отлетевший из рук на самую опушку поляны перед деревом молний, Бити, калачиком сложившегося чуть поодаль, кровавый нож в своих руках, что несколько минут назад без сомнений перерезал Бруту глотку.       Но ни единого звука: ни шума падающего с неба металла, ни рвущихся электрических проводов, ни отдалённого прибоя волны в центре арены, ни — что самое страшное — дыхания Эвердин. Она замерла на земле всего в нескольких метрах от него и по спокойному лицу не понятно, то ли сладко уснула, то ли потеряла сознание, то ли…       — Кит…нис… — выдавливает из себя Мелларк, но не слышит собственный хриплый шипящий голос. — Китнисс, — уже более уверенно произносит он и предпринимает первую попытку пошевелиться.       Всего в паре метров от него падает огромный обломок купола, распадаясь на множество острых осколков. Пит чувствует, как лодыжка начинает кровоточить, но прикладывает все усилия для того, чтобы перевернуться на живот, и медленно подползает к девушке, чувствуя боль в каждой клеточке тела и, одновременно, не чувствуя ничего. Дрожащая ладонь нащупывает сонную артерию на шее. Бьётся. Тук-тук. Пит из последних сил вцепляется в её руку, как в самое ценное, что есть в мире, и в изнеможении валится рядом.

***

      Он мечется в бессознательном состоянии не более десятка минут, а затем болезненно покидает горькое забытье, с шумным вдохом открывая глаза. Рядом Хеймитч смотрит обеспокоенно и что-то настойчиво говорит, но слух не восстановился — слышно только расплывчатое гудение, отдающееся тяжёлой болью в висках. Ментор настроен решительно, и Пит почти читает по губам: «Не двигайся», — а потом запястье пронзает жуткой мучительной болью, что концентрируется всего в одном месте, отчего ощущается острее. Мелларк кричит до исступления, но так ничего и не слышит. Хеймитч передаёт неизвестной девушке в белом облачении отслеживающее устройство, покрытое кровью, и снова что-то произносит. У парня в глазах стоят слёзы от боли, и разобрать слова Эбернети сложно, но он аккуратно треплет подопечного по волосам и кивает влево.       Китнисс выглядит почти умиротворённо: лоб разглажен от морщин беспокойства, волосы слегка сбились в беспорядок, по запястью стекает тонкая струйка алой крови от границы стерильной повязки, рот слегка приоткрыт, и Пит почти слышит её дыхание. Такое ровное и спокойное. Он улыбается и протягивает к ней ладонь. Подушечки пальцев чувствуют внушающее уверенность тепло. На этот раз он проваливается в долгий тяжёлый сон без сновидений.

***

      — Китнисс, дистрикта номер двенадцать больше нет, — так легко даются Гейлу эти страшные слова, и девушка чувствует, как и без того зыбкая земля совсем уходит из-под ног.       Она безотчётно отворачивается от друга к стене, делает что угодно, лишь бы не слышать эхо его голоса, которое ударяется о стенки черепа и вторит: «Больше нет». Дистрикт уничтожен, и это её вина. Всё, к чему прикасается Китнисс Эвердин, рушится.       — Китнисс, — слышится сквозь стены громкий беспокойный голос. — Китнисс!       Девушка замирает на месте, так некстати вспоминая сектор арены, в котором сойки-говоруны горько-иронично воспроизводили истеричные громкие голоса близких, умолявших о помощи, и нервно ёжится. Она обхватывает себя за локти ладонями в защитном жесте, когда дверь распахивается и в помещение врывается Пит.       Он лохматый — кое-где платиновые локоны выгорели до кожи, — покрытый синяками, порезами и гематомами с головы до пят, пугающе безумный, но Эвердин выпрямляется на кушетке и смотрит ему в глаза, словно не видела их вечность.       — Жива, — скорее для себя произносит парень внезапно тихим хриплым голосом и успокаивается, словно и не прошёл целый коридор, бесцеремонно распахивая все двери подряд, пытаясь найти её.       Мелларк счастливо, без доли безумия улыбается, глядя на неё, и лишь тогда обращает внимание на свой внешний вид: совершенно босой в голубоватой больничной сорочке до колен и с парой катетеров, прикрытых пластырями. Он бросает беглый взгляд на Гейла и, прокашлявшись, произносит:       — Я наверное вернусь к твоей матери, она не успела закончить перевязку, когда сказала, в какой палате ты находишься.       Эвердин автоматично вертит головой из стороны в сторону и не верит глазам. Кажется, даже дыхание замирает на секунду перед тем, как она тихо проговаривает:       — Пит, — и бросается с места к нему в объятия.       Несмотря на все ушибы и слабость, он прижимает её к себе так сильно, что даже немного больно, но ей нравится сама мысль, что она может его чувствовать. Рядом с собой. Настолько, что пшеничные локоны отражают свет больничных ламп в расфокусе из-за того, что она смотрит слишком близко, и нос улавливает знакомый запах, про который уверенно можно сказать — так пахнет дом.       Гейл опускает глаза и делает всё возможное, чтобы перестать существовать в этом моменте.

***

      Несмотря на то, что природа Тринадцатый не жалует, небо над ним прекрасное — голубое, чистое, без единого облачка. В воздухе ненавязчиво пахнет хвоей — как она вообще уцелела в это засушливое лето? — и жжёной травой. Фауна не слишком разнообразная, но для охоты превосходная — много белок, диких индюшек и, Китнисс готова поклясться, глубже в лесу можно выйти на кого по-крупнее.       — Ты согласишься на предложение Койн? — спрашивает Пит, окуная изрезанные ссадинами ноги в тёплую воду озера.       Девушка поджимает губы и нахмуривается, глядя на противоположный берег.       — Я не доверяю ей, — отвечает она, присаживаясь рядом. — Ни ей, ни Плутарху, ни Фулвии, ни Хеймитчу, ни… даже Гейл какой-то не такой в последнее время.       — Китнисс, нельзя никому не доверять, — легко говорит Пит, облокачиваясь на ладони позади себя.       — Я тебе доверяю, — отвечает Китнисс, и ловит на себе пристальный взгляд знакомых ярко-голубых глаз, которые смотрели с интересом ещё в детстве.       Он усмехается своим мыслям и тянется в карман серых штанов — таких же, как у всех в Тринадцатом. Мягкие руки с большими пальцами трепетно выуживают тонкое серебряное кольцо. Пит рассматривает его, лежащим в центре ладони, берёт между указательного и большого пальцев и вытягивает руку, пропуская через ободок лучи света. А потом протягивает ладонь Китнисс.       — Держи, — произносит он, когда украшение попадает в руку девушки. — Это фамильное обручальное кольцо. Мама его не носила — то ли из-за того, что оно очень маленькое, то ли не любила отца. — Наконец Китнисс поднимает глаза и силится задать вопрос, но Пит её опережает. — Забрал его, когда мы летали в Двенадцатый. Нашёл в пепле дома.       — Но почему мне? — спрашивает девушка и тут же хочет ударить себя по губам за глупый вопрос.       — Потому что ты забываешь, как много значишь, — начинает парень, всматриваясь в глаза напротив, — и что делу, которое началось много лет назад, теперь ты нужна не меньше, чем мне.       И Китнисс чувствует, что падает прямо в пропасть, только в отличие от Голодных Игр, в которых победил Хеймитч, никакое силовое поле не вытолкнет её назад. Потому что она смотрит в светлые глаза напротив, в которых отражается голубая гладь озера, и видит в них горе — полностью погибшая семья, вина за смерти на арене, отчаяние получить взаимные чувства, осознание своего «лишнего» положения в деле восстания. Он был прав, когда говорил: «Никому не нужен». Потому что, пытаясь ухватиться за всё, упустил что-то до боли важное и сам не понял, что именно.       Поэтому он снова там, где был год назад — сидит рядом с девушкой, которая значит для него целый мир, и приносит свою любовь, ничего не прося взамен. Просто отдаёт и говорит: «Бери, ты ничего мне не должна, правда». И она принимает её, снова и снова. С каждым разом чувствуя себя всё более виноватой перед ним — ей нечего предложить взамен, особенно сейчас, когда на её плечах дело целой жизни, к которому она боится приступать.       — Я соглашусь на предложение Койн, — решительно заявляет девушка, вставая на ноги.       — Вот и славно, — комментирует Пит, укладывая затылок на примятую суховатую траву, и прикрывает глаза от навязчивых солнечных лучей.       Он не увидит, как Китнисс недоверчиво повертит кольцо в руках, а затем наденет на палец, пару раз прокрутив его по фаланге. Холод серебра почти не чувствуется — только фантомное тепло его ладоней.

***

      У неё сдают нервы.       Пит сидит почти неподвижно, дышит через раз и сосредоточенно выводит линии на холсте, непонятно откуда взявшемся в катакомбах Тринадцатого. В помещении тишина, на периферии темно, свет падает только на неё, сидящую на высоком стуле в полной боевой экипировке. Китнисс чувствует, как начинают затекать мышцы, но каждый раз, когда Пит отвлекается от рисунка и пристально смотрит на неё, выискивая очередную деталь, её словно током прошибает — так завораживают потемневшие в полумраке иссиня-серые глаза.       За работой он завораживающе сосредоточен. Каждый мускул напряжён, рот слегка приоткрыт, взгляд требовательный, а кисть так и порхает по полотну, и Китнисс жалеет, что сидит напротив и не может увидеть его в деталях. Придирчивый взгляд охотника не помогает — она хочет смотреть и ощущать под пальцами его тепло.       — Напомни, почему мы не могли для плакатов просто навырезать кадры Китнисс из промо? — задумчиво произносит Хеймитч, наблюдая за своими подопечными из смежной комнаты со стеклянной стеной.       — Рисунки будут выглядеть интереснее, Пит замечательно рисует — отмахивается Плутарх, присоединяясь к компании Эбернети. — И… Китнисс меня попросила. После произошедшего в Восьмом я не смог ей отказать.       Ментор переводит взгляд на Хевенсби и удивлённо вскидывает брови, но через долю секунды сужает глаза до размеров щёлочек и снова внимательнейшим образом осматривает девушку, недвижно позирующую уже пару часов к ряду.       — Думаешь, она правда… — начинает было Плутарх, но Хеймитч его останавливает на полуслове.       — Может быть. — Его прозорливые серые глаза смотрят на Пита за работой. — Очень может быть.       Тишина в соседней комнате наэлектризована.       — Китнисс, не можешь повернуть голову слегка вправо? — негромко, но отчётливо произносит Пит, в очередной раз сверяя натуру с рисунком.       Девушка в ступоре. Слова доходят очень медленно — словно пробираются сквозь многометровую вязкую стену. Эвердин сглатывает и начинает медленно поворачивать голову вправо.       — В моё право, — терпеливо добавляет парень, даже не отводя взгляда от работы.       У Китнисс сдают нервы.       Ей до жути хочется поцеловать Пита Мелларка.

***

      Атмосфера праздника так легко окутывает дистрикт, в котором улыбка уже давно стала считаться чуть ли не девиантным поведением, что даже удивительно. Но люди, облачённые в одинаковые серые форменные костюмы смеются, наслаждаются живой музыкой, пьют и едят за здоровье молодых и выглядят счастливыми, несмотря на то, что по стране бомбы падают и люди умирают. Им нужна была передышка. Пауза хотя бы на один день, чтобы позволить Финнику прочитать самое трогательное стихотворение, посвящённое Энни, на алтаре. Чтобы люди, которые целую жизнь не знали радости, предались общему веселью.       — Потанцуем? — произносит Китнисс рядом с ухом Пита, чтобы он услышал, потому что музыка громкая, перебивающая голоса.       Он оборачивается к ней, удивлённо осматривает девушку с головы до ног и всё никак не может понять, что происходит. Она меняется с каждым днём, проведённым в Тринадцатом, вот только вопрос — это ответная реакция на роль лица революции или есть что-то ещё, о чём не догадывается парень. Он знает её достаточно хорошо, чтобы понять — ей некомфортно, она мечется между чем-то, боится осмелиться. Он рад бы помочь, но Эвердин молчит и стопорится, стоит ему задать хоть сколько-нибудь сложный вопрос.       — Хорошо, — отвечает Пит, подавая напарнице руку, и ведёт её в центр зала.       Когда они встают в противоположные шеренги напротив друг друга, Мелларк так некстати вспоминает приём в президентском дворце в конце Тура победителей. Они добрых тридцать минут кружились по зале в медленном танце, расцвеченные причудливыми фонарями под потолком, и казалось, что самое страшное, способное произойти, — это вероятность того, что Китнисс возненавидит его за то, что вынуждена выйти замуж по указке Сноу.       Теперь музыка не плавная, а динамичная, и Китнисс абсолютно свободная в выборе, но почему-то снова танцует с ним. Доверчиво обхватывает его талию, соприкасаясь локтями, и встаёт в общий круг. Даже сквозь рубашку Пит чувствует тонкий обруч серебра, который Китнисс теперь не снимает ни на секунду. Никто не спрашивает их о этом: то ли из чувства такта, то ли из боязни расстроить Сойку. Но кольцо на её пальце — безымянном правой руки — дарит Мелларку эфемерное ощущение счастья и эйфории — каждый раз, когда он его видит, шальная мысль всё-таки посещает голову. А что, если…       — Ты не устала? — заботливо спрашивает Пит, вспоминая про её сотрясение, когда замечает лёгкую испарину над аккуратной верхней губой.       Она крепче сжимает его ладонь и выдавливает улыбку, значение которой парень понимает сразу — он снова понял её желания раньше её самой. Понял её желания раньше её самой? Тогда он и собирает паззл воедино — кусочек за кусочком. Ловит каждый её взгляд, каждое откровенное слово, все жесты и задумчивые выражения лица, приплетает сговор с Хеймитчем на арене, кольцо, которое она теперь потирает каждый раз, когда начинает волноваться, словно ищет поддержки, и вспоминает её холодные отношения с Гейлом последние недели. И Пит резко выдыхает, потому что смелость его догадки пугает и завораживает. Он ведёт Китнисс под руку к стульям, обрамляющим столы по краям зала, и останавливается на месте. Девушка смотрит на него с непониманием, а в глубине серебряных глаз всё равно плещется сложно узнаваемое обожание. То самое, которое приносил Мелларк, тыкался лбом в коленку, подобно преданному питомцу, и чуть ли ни мурчал от одной только близости.       — Пит? — недоверчиво окликает Китнисс, извлекая напарника из прострации. — Ты в порядке?       Его губы сами опускаются ей на щёку. Невозможно медленно, но Эвердин чувствует горячую шершавую кожу, трепетно прикасающуюся к её, и отрывисто выдыхает. Он прижимает её к себе за талию и шепчет так горячо и тихо, что по спине пускаются мурашки:       — Китнисс, я в тебя верю.       Зал взрывается аплодисментами, потому что несколько человек вкатывают огромный торт, расписанный синей, голубой, бирюзовой глазурью, и Плутарх в микрофон просит подойти автора для получения заслуженного признания. Пит отрывается от Китнисс в ту же секунду, идёт в центр помещения уверенно, улыбается, но лопатками чувствует, как девушка смотрит ему вслед и наверняка трёт пальцами кольцо.

***

      Тишина звенящая, ужасающая, закрадывающаяся в подкорку и пробуравливающая мозг долгой непрекращающейся вибрацией. Она мучительна в каждом своём проявлении. Она уничтожает изнутри, выпотрашивает. Заставляет сходить с ума.       Она подаёт голос, кажется, спустя целую вечность. Такая слабая и предательски сливающаяся с цветом безукоризненных белых капитолийских простыней. Медленно приоткрывает глаза и тихо хрипит горлом, не в силах воспроизвести хоть один звук. По коже гуляет жар.       — Пит, — беспомощно зовёт она, увидев пшеничный затылок, облокотившейся на край её кровати.       Он выныривает из короткого беспокойного сна резко, не успевая понять, что происходит. На щеке красный вдавленный след складок простыни, глаза затуманены. Но как только он видит её, сразу выпрямляется и тянется к прикроватному столику.       — Попей воды, станет гораздо легче, — спокойно и уверенно произносит Мелларк, поднося к её губам стакан.       Она послушно глотает жидкость, и он замечает, как разглаживается складка между её опалённых бровей. Огненная девушка продолжает гореть, только теперь огонь её душу выжег.       — Прим, — жалобно скулит она, стоит немного напрячь память и вспомнить последнее перед забытием.       Питу кажется, что у него из лёгких весь воздух вышибли. Он не может опустить глаза — это было бы нечестно по отношению к ней, — поэтому он сперва поджимает губы, а затем, переплетя пальцы с её, произносит:       — Она погибла, Китнисс.       Теперь тишина оглушает. Девушка откидывается на подушки, прикрывая глаза, и снова оказывается там — на той площади, где в последний раз поймала на себе взгляд родных голубых глаз. И снова слышит крики людей, скрывающихся из-под обстрела, жалобный скулёж раненых, звук полыхающего огня и совсем не замечает, как руки заходятся в бешеном треморе, а из горла лезут гортанные всхлипы.       — Китнисс, тише, — трепетно произносит Пит и пересаживается к ней на постель.       Она доверчиво протягивает к нему руки, утыкается лицом в рубашку и позволяет эмоциям взять верх. Она плачет до беззвучной истерики, потом истерично подвывает и наконец замолкает, вперяя невидящий взгляд в стену напротив.       Пит крепко прижимает к себе хрупкое тело, боясь навредить незажившей коже с ожогами, и изредка поглаживает подпаленные тёмные волосы. Он ничего не говорит — когда ему сообщили о смерти семьи, Китнисс просидела рядом с ним сутки, трепетно держа за руку.       — Это Гейл, — совсем тихо проговаривает она спустя несколько десятков минут. — Гейл придумал эту ловушку.       — Китнисс, не он отдал приказ, — вкардчиво отвечает Мелларк, пальцем поглаживая её плечо. — Он был с нами и сам мог погибнуть. В этом нет его вины.       Они не обсуждают то, что и без того очевидно — планолёты прислал не Капитолий. Китнисс никогда не спутает руку мастера психологии жертвы — бей там, где противник слабее всего. Раньше замысловатые ловушки Гейла были средством к выживанию. Теперь девушка готова сама лечь в любую из них, лишь бы снова увидеть сестру.       — Пит, — на выдохе произносит она. — Я не хочу жить.       Ещё одна слезинка всё-таки скатывается с её щеки.       — До тех пор, пока есть хотя бы один человек, которому ты дорога и нужна, жить стоит.       У неё предательски дрожат губы, когда она отрывается от его груди и заглядывает в глубину светло-голубых глаз, которые так сильно и больно напоминают о Прим и одновременно совсем на неё не похожи. В них пресловутая панацея, которая может спасти от всего, но Эвердин боится, что снова может потерять любимого человека. Слова Джоаны снова отдаются болью в черепе: «Меня им не достать. Все мои близкие мертвы».       Но для Китнисс это не так. Он рядом. Лежит, приопустив протез с кровати, держит в объятиях, горячо дышит в затылок и никуда не денется. Китнисс сделает всё возможное, чтобы так и было. Потому что в Пите — последняя надежда. Надежда на то, что завтра будет лучше чем сегодня. Что оно будет пахнуть укропом и кориандром, согрето лучами солнца поздней осени и теплом его рук, наполнено звуками живого леса. Что в нём больше не будет ни одной потери.       — Ты будешь со мной? — спрашивает Китнисс, привычно потирая подушечками пальцев кольцо.       И эти слова как неозвученное признание в любви. Они незамысловатые, но он чётко вычленяет самое главное — Китнисс не знает другого лекарства от ран кроме любви к нему. А Пит готов помочь ей излечиться.       Мелларк улыбается впервые с тех пор, как их отряд отправили в Капитолий.       — Всегда.       Он знает, что говорит правду.