мой дом — ты, любовь моя

момо приехала в её жизнь на излишне скоростном экспрессе из кетанабе — сана рисует глазами извилистый маршрут от переносицы на повышение через горбинку к кончику носа. сана приплыла по рисовым полям из тенноджи-ку — момо осторожно припоминает выгоревшие страницы и строчки учебника географии на волнах растрёпанных волос. встретились они точкой невозврата в сеуле. откровенно далеко от их родных даже не префектур, а родных местечек жизни до. в огромном здании, которое ранее даже не казалось невообразимой мечтой — корябающей тоненький лист неба крышей. рвущей его заточенным карандашом критики и обнажая сиящую сцену. или же этого просто не существовало в давно позабытой реальности среди приземлённых невысоких деревьев и шумящих прудов с растворёнными желаниями, выбитыми на монетах. сана давно не была в местах подобных почти что второму дому — парку теннодзи на отшибе бешено бегущей осаки. давно не была по-настоящему осязаемо дома. а момо не успевала даже проникнуться жидкой тишиной — один-три-два и противно скрипящие подошвы кроссовок мотали километр за минутой. может, она натанцевала себе решительность и это место под солнцем. может, вытанцевала свою душу и теперь с ненавистью смотрит на раздробленный айсберг, наполовину погруженный в газировку. сана такое обожает — чтобы и зубы сводило, и пить было невозможно до забавной икоты. и момо каждый раз с нарочито-недовольным вздохом отсчитывает сколько-там-тебе-нужно вон, потому что давно забыла по какому там курсу обмениваются звонкие йены. не то чтобы её это расстраивало. совершенно нет, даже откровенно нет и без лишних "да" ручкой с исчезающими чернилами непостоянности. но как-то аккуратно она предлагает сане слетать в японию во время отпуска. сана смеётся громко и заливисто — щека момо ответно вибрирует, прижатая к чужой спине в объятиях, — мешает трубочкой этот шумный айсберг, пока в мыслях у момо ещё раз этот титаник прошлого тонет окончательно. — ты же знаешь, любовь моя, что у нас с тобой отпуска не будет, — и момо не ловит ни капли разочарования собственной щекой. не замечает, что сана затихла или прилагает все усилия скрыть то, что скучает. сама момо тоже не признается, что уже тоже скучает как-то по привычке, появившейся ещё на этом глупом шоу лет шесть тому назад. — и у нас столько дел, между прочим, — сана продолжает корябать собственным голосом и трубочкой лёд. в газировке, в этот раз персикового цвета, теперь уже не айсберг, а ледяная крошка из слёз, связанных с теннодзи и прошлым. сана не суеверная ни разу, но ей кажется, что когда ты находишь свой настоящий дом, возвращаться в старый примета плохая. и ей не хочется это рушить — не хочется, чтобы момо вернулась в кетанабе. не хочется возращаться в тенноджи-ку.