Please, don't break my heart

Он открывает глаза из-за галдения вокруг, слышно то шепот, то громкие крики, произносящиеся, кажется, ему в ухо. Он слышит "дефибриллятор" прежде, чем вновь погрузится во тьму, улавливая расплывающимся как от слез зрением мелькнувшее белое размазанноё пятно и закрывая глаза.

***

- ...И УЧАСТНИКИ ВЫЛЕТАЮТ НА ОЖИВЛЕННОЕ ШОССЕ. ГОСПОДИ, ЧТО ПРОИСХОДИТ? - громким басом разносится по всем стерео-колонкам, расставленных по периметру гоночной трассы. Комментаторы, нелегально транслирующие уличные гонки, шокированно вскакивают с лавочек, установленных на вышке, зрители и оставшиеся на следующий заезд гонщики так же подскакивают, увидев, как два мустанга вылетают на встречную полосу, из-за чего буквально в считанные минуты раздается громкий лязг и скрежет металла с последующими хлопками крыши и левой стороны одного из мустангов о землю. Автомобиль, кувыркнувшись, оказывается крышей на земле, ударясь краями о землю и наконец окончательно останавливается, колеса перестают крутиться, а из капота начинает валить густой дым. Медики, будучи приглашенными на эти гонки, сразу же бегут к водительской двери, разбивая окно и вытаскивая через него окровавленное тело гонщика. Увидев лицо пострадавшего, некоторые зрители и гонщики становятся ещё более ошарашенными, ведь за рулем простенького мустанга был никто иной, как известный участник уличных гонок - Мин Юнги, более известный под своим псевдонимом "Глосс". Мин Юнги, который с 14 лет участвовал в уличных гонках, умудрившись ни разу не попасть в аварию и всегда выходя победителем в конце заезда. Мин Юнги, которого прямо сейчас оттаскивали три человека от машины, которая в любую секунду была готова рвануть к херам, и всем четверым был бы пиздец. Мин Юнги, лицо которого было перепачкано кровью, а одна рука выгнута под совершенно неестественным углом. Когда медики оттянули пострадавшего на безопасное расстояние от автомобиля и проверили, что пульс у Мина есть, хоть и слабый, заорали что есть мочи единственную фразу - "вызовите скорую". Юнги, едва удерживающийся в сознании и слышащий голос будто через призму воды, подумал: "да, хороший двадцать пятый день рождения будет". В следующую секунду гонщик отключился.

***

В приемном покое в три часа ночи пациентов мало, но они все равно есть и иногда происходит пополнение, из-за чего фельдшеры и медбратья по ночам не могут просто попить кофе, когда им вздумается, а вот гонять по больнице в поисках нужных препаратов, которые не всегда под рукой, ещё и рискуя разбудить остальных пациентов - так это пожалуйста, хоть каждый день. Но сегодня ночь по особому тихая. По крайней мере, хирург Пак Чимин, которого оставили в качестве медбрата из-за недостачи персонала на ночь, очень хочет в это верить. После трех операций за два дня и все остальное время сидя в приемном покое у него безумно болят и слегка трясутся от усталости руки, болит голова, а губы, искусанные во время операции над сложным пациентом, кровоточат и саднят, из-за чего Пак опускает медицинскую маску до подбородка, потому что ткань неприятно липнет к ранкам. Стоит ему вытянуть ноги, как крик "Мистер Пак!" доносится со входа и он подрывается с нагретого места, выбегая в коридор и натягивая маску на лицо, видя, как два фельдшера ввозят в клинику парня под капельницей с окровавленным лицом на каталке. Он подбегает к мужчинам, перехватывая у одного из них капельницу, хватаясь другой рукой за ручку каталки, помогая как можно быстрее довезти нового пациента до реанимационной. Он перекрикивается с одним из фельдшеров, который быстро объясняет ему, что случилось с парнем и удрученно сжимает губы, услышав про гонки. Он никогда не понимал людей, садящихся в автомобиль не на выездку в магазин или на природу, а чтобы "погонять". Но не ему осуждать занятия пациентов. Пак понимает, что в больнице в это время только он может провести операцию по удалению частичек стекла, попавших в лицо парня из-за, видимо, разбитого окна и тяжело вздыхает, закрывая дверь реанимационной и берясь за работу. Ночь обещает быть длинной.

***

Цетральная больница Пусана имени Ким Дон Ына, 8 утра, 1 марта.

Юнги хмурится и тихо шипит, когда по ушам слишком сильно и громко ударяет неприятный писк совсем рядом, даже, кажется, писк исходит изнутри, терроризируя барабанные перепонки. Он хмурится ещё сильнее, стоит ему приоткрыть глаза, по которым невероятно сильно бьёт белый цвет, а события ночи взрываются в голове вспышками, и самая яркая - ощущение переворота машины и забивающийся в нос дым с невозможностью пошевелится и выбраться, вдохнуть нормально. Он тихо ойкает, схватившись за голову с правой стороны, касаясь пальцами ноющих висков, но ощущает марлевую ткань и недоуменно распахивает глаза шире, понимая, что на самом деле раскрыл только один, второй же закрыт бинтами и открываться не хочет. Он слегка дёргается, пробуя подняться, но тут же шипит от резко вспыхнувшей боли в районе ребёр, громко матерясь и, кажется, на его крик кто-то приходит, но он не видит, зажмурив глаза от боли, только ощущает легкое давление чужой руки с короткими пальцами на плече, послушно укладываясь обратно и шумно дышит. Пару секунд, что вошедший, судя по всему, проверяет показания приборов, он восстанавливает дыхание и решает шуткануть. - Ну что, док, жить буду? - кажется, он тратит на свой безумно охрипший голос все силы прежде, чем открыть глаза, посмотрев на пришедшего. В следующую секунду время, кажется, застывает. Он расширенными глазами рассматривает молодого парня, стоящего перед его койкой в врачебном белом халате, со свисающим стетоскопом на шее. В принципе, это все, что он видит в парне медицинского, а остальное, кажется, его личный краш. По лицу врача (или медбрата, откуда уж Юнги знать) очень хорошо виден недосып, а его "шутка" явно отражается выражением "ты чё, долб?", так и написанным на лице парнишки. Пухлые губы, сейчас поджатые в сурово-уставшем выражении, кажутся будто медом намазанными и сладкими даже на вид, четкая линия скул будто готова порезать все пальцы Юнги, если он прикоснется, едва заметные бледные щечки от очевидного разглядывания покрываются едва заметным совсем бледным румянцем, который парню так идет. А когда Мин сталкивается взглядом с глазами парня, смело можно прописать диагноз "неизлечимый краш, возможная влюбленность в мальчишку, ничего не поможет, пациент утерян и не желает быть спасенным". Так кстати заглянувший луч солнца попадает в глаза парню, бледно-карие, будто сетчатые, отражающие мириады маленьких освещённых солнцем галактик звезд, сводят с ума одного Мин Юнги и он просто тонет, не в силах даже выдохнуть. Боже, блять - думает Мин, не в силах отвести глаз от парня перед ним, - он же гребанное совершенство. - Может прекратите меня так пристально рассматривать, я не экспонат в музее, мистер Мин. - закатывая глаза произносит стоящий блондин, а Мин ловит второй ступор. Я сейчас официально кончу. - думает он, едва успев сглотнуть набежавшую в рот слюну, - Ты ебанное совершенство, даже голос ангельский. - Я сдох и за какие-то грехи попал в рай? - молодец, Юнги, а пооригинальнее ты быть не мог, что ты пиздишь вообще, господи. Блондин приподнимает бровь иронично. Кажется, этот ангелок официально над ним насмехается. Может ещё и замуж его позовешь, официальщик блять - вновь думает Юнги, а паренек уже держит в руках стакан с водой, приподнимая его голову и помогая смочить пересохшую глотку. Юнги, когда парень убирает уже пустой стакан на стоящую рядом тумбочку, обращает внимание на его руки и.. да, третий ступор. Боже, аккуратно обтянутые кожей короткие пальчики с аккуратными изгибами костяшек, так наверняка безумно красиво смотрелись бы в его руке. Кажется, Юнги конкретно влип. Кажется, парень это или спускает на тормозах, забив, или не понимает. - С каких пор, интересно, за грехи стали отправлять в рай? - вновь мелодичный голос заполняет небольшую белую комнату, вливаясь в уши Юнги самой прекрасной усладой, гонщику буквально хочется попробовать все тональности этого голоса на вкус. - А я.. это.. - удивленный парень смотрит на гонщика во все глаза, замечая ярко проявившуюся краску смущения на бледных впалых щеках. - Простите, не подумал. - голос подводит, звуча смущенно робко, и Юнги, если бы была хоть малейшая возможность пошевелится, давно бы спрятал покрасневшее лицо под простынью, но остается только лежать и смущенно отводить взгляд, что добавляет смятения ещё больше. Ты как всегда, блять, - ругается на себя Юнги мысленно, - не успел познакомится, а уже облажался. Странно, но на лице парня появляется слабая улыбка, а губы, до этого почти все время поджатые недовольно, расслабляются, из-за чего в голове Юнги мелькает мысль о пельмешках с медом. Странное сочетание, но такие бы пельмешки, как у этого парня, он бы поел всю жизнь ими бы питался. - На первый раз прощаю. - легко кивает парень, внимательно наблюдая за ним, из-за чего смущенному впервые за столько лет гонщику так и хочется сказать "не смотри на меня так". - Я, мистер Мин, ваш лечащий врач, Пак Чимин. Юнги в очередной раз думает, что даже имя у врача ангельское. Стоп. Его лечащий врач? Мин определенно выиграл в эту жизнь, ведь получается, что врача он увидит не раз. Впервые за всю жизнь Юнги хочет проболеть как можно дольше. - Ю-юнги, приятно познакомится.. - боже, ударьте его кто-нибудь, как же он робеет, смущается и мямлит. Он точно треснулся головой, когда машина перевернулась, вот тысячу процентов. Пересилив себя, гонщик все же поднимает взгляд на Чимина и ловит инфаркт, расслышав тихое хихиканье, после чего на лице врача образуется улыбка шире, превращая его глаза в едва открытые полумесяцы. - Взаимно, Юнги, не против если мы отставим формальности? Он? Не против. Он всеми руками, ногами и остальными не менее важными конечностями и органами только "за". На вопрос врача он кивает, потому что ему кажется, что после этого безумно ангельского хихиканья он говорить не в состоянии, даже если ему сейчас дуло к виску подставят. - Я сейчас введу тебе обезболивающее и мы заполним анкету, а дальше все будем смотреть по показателям. Угу? - Юнги, неловко улыбнувшись, снова кивает. Кто же знал, к чему это приведет.

***

Центральная больница имени Ким Дон Ына, 6 утра, 9 марта.

Вторая неделя в больнице под внимательным контролем Чимина шла как нельзя лучше - Юнги уже мог принимать сидячее положение и выполнять легие упражнения для разогрева задеревеневших мышц, спокойно мог проснуться утром, а уснуть вечером, а не через каждые два-три часа, как было первые несколько дней, и так же уже мог пошевелить пальцами вывихнутой правой руки, которая только чудом оказалась не сломана и её удалось быстро вправить. Лучше для кого угодно, но не Чимина. Он банально уже страшился заходить в эту чертову 112 палату, в которой, на минуточку, его пациент, что делает посещение обязательным. Да вот только Мин Юнги решил, видимо, довести Пак Чимина до злостной дрожи по телу от этого "Солнышко". Пак сначала думал, что, может, Юнги забыл его имя, и теперь импровизирует, но как оказалось нет. Он, блять, просто издевается. Чимин должен проведовать Мина как минимум два раза в день, а когда мужчина выполняет упражнения - и того больше, и стоит только зайти в палату... - О, доброе утро, солнышко. - произносит Мин, завидев в дверях палаты знакомую блондинистую макушку. Чимин тяжело вздыхает, захлопывая дверь изнутри и уже даже не скрывает, что закатывает на это прозвище глаза, раздраженно подходя к больничной койке. - Судя по твоему виду, тебя кто-то достал. - продолжает говорить старший, нахмурившись и склонив голову в бок, внимательно наблюдая за эмоциями, сменяющимися на лице Чимина. Вообще, Пак не имеет права срывать эмоции на пациентах, да и никогда этого не делал, но сегодня - один из худших дней, ибо на чертовой летучке главврач отчитал его за "фривольность пациентов", потому что он позволил своим подопечным называть себя просто по имени, но уж точно не орать "солнышко" на половину больницы с коридорами, которые разносят эхо. Потому что пациентка, операцию которой он передал главному хирургу, заупрямилась и сказала что не даст себя оперировать никому, кроме Чимина, у которого вообще сегодня должен быть единственный блять выходной и которого, конечно же, сдернули, из-за чего у него после двухчасовой операции уже дрожат и руки, и ноги. И вдовесок привет, ебанное солнышко. Заебало. - Прекрати, блять, так меня называть, Мин. - злой взгляд невыспавшегося доктора впивается в Юнги иголками. - Я тебе блять не солнышко, не ангелочек, не "свет очей твоих" и всякая прочая поебень. Слушай сюда блять. Я. Твой. Лечащий. Врач. И единственное обращение, которое я принимаю - мое блять имя. Я тебе не парень, не друг, не брат, не знакомый, я блять тот, кто спасает твою душонку, чтобы ты мог встать и пойти из этой палаты, а не выползти без возможности ходить, ясно? Ты блять меня на всю клинику позоришь. Не смей больше обращаться ко мне так, иначе я переведу тебя к другому врачу и пусть тебя калечат, как хотят. Я ясно выразился? - закончив злой монолог, Чимин пулей вылетает из палаты, захлопывая за собой дверь. Он не видит разбитого взгляда гонщика, направленного в его удаляющуюся спину.

***

Центральная больница Пусана имени Ким Дон Ына, 10 утра, 9 марта.

Чимин проходит по коридору, двери в котором ведут в одиночные палаты пациентов, и хмурится, останавливаясь возле двери 112. Он не сразу решается зайти, потому что ему, на самом деле, безумно стыдно за свою некомпетентность и взрыв той злости, которую он вылил именно на Юнги пару часов назад. Да, ему чертовски надоело это прозвище, и он был дико смущен той ситацией, когда Юнги на пол клиники проорал это прозвище, но ведь по сути... Пак спокойно может понять и прекрасно видит, что вызывает в Юнги симпатию, и мужчина, возможно, этим прозвищем хотел ему напомнить, что он не только врач, но и обычный человек, которому могут симпатизировать. Возможно, для Мина он и был этим "солнышком", может, мужчина ему приятно хотел сделать словами, он ведь явно не ожидал такую реакцию от Пака. Чимин неуверенно смотрит на папку с его же почерком выведенным "Мин Юнги: история болезни", в которой лежат анкетные данные и результаты всех анализов, он слегка сжимает картон в пальцах, переводя неуверенный взгляд на дверь. Как теперь объяснить мужчине, что он ничего плохо ввиду не имел и у него просто был чертовски плохой день? Как теперь смотреть в глаза человека, всегда наполенные добротой по отношению к нему, когда он так бездарно не смог удержать эмоции внутри себя или выплеснуть их на кого-то другого, хотя бы? Как извинится так, чтобы его простили и вновь приняли, даже если и в качестве надоевшего "солнышка"? Вздохнув тяжело, Чимин решает действовать по ситуации и отворяет дверь... Палата пуста. *** - Здравствуй, Ким Нэ, - подбегает к дежурной в приемном покое Чимин, задыхаясь от переполняющего волнения. - Мне нужно узнать, куда делся пациент Мин Юнги из 112, как можно срочнее. - девушка, сидящая за компьютером, мягко улыбается, кивая и сразу же набирает текст на клавиатуре, пока Чимин терпеливо ждет. - Мгм... Мин Юнги, родился в Тэгу, 9 марта 1993 года рождения, правильно? - получив кивок, девушка улыбается, переводя взгляд на хирурга. - Так он сегодня и выписался, подписал все бумаги об отказе о дальнейшем лечении и что не имеет никаких претензий к нам. Помню, он даже шел к такси сам, хоть и согнулся, конечно, в три погибели. - девушка тараторит дальше, а Пак, заторможенно кинув благодарность девушке, уходит в коридор, ведущий к его кабинету. Теперь он может ощутить себя тварью как человек. В день, когда Чимин сорвался, у его пациента было день рождения. День рождения, которое он начал с криков Чимина о том, как он его достал. Твою же мать.

***

Пригород Пусана, частный сектор, 11 марта.

Легкая вязаная кофта, под которую Чимин надел лишь майку, дает ощутить приятный теплый весенний ветер, пока Пак стоит у калитки одного из частных домов, смотря на звонок, но так и не решаясь нажать кнопку. Поджимая пухлые губы, он оглядывается вокруг, и ему на секунду думается, как же хорошо тут было бы жить - никакого шума машин или гуляющих на детских площадках детей, недалеко виднеется небольшой пролесок и открытое пространство со, скорее всего, водоемом, прямо рай для отдыха и релакса. Он одергивает себя от призрачных мыслей. Это, конечно, все просто замечательно, но он приехал по делу, и обязан его завершить, чего бы ему это ни стоило. Тяжело вздыхая, Чимин зачесывает окрашенные уже розовый волосы ладонью и нажимает на звонок, сразу же слыша раздавшуюся в доме трелль. Он ждет достаточно, и уже хочет нажать на звонок ещё раз, как слышит скрип входной двери и знакомое бормотание. - Чонгук, если это ты, то пошел в жопу, блять, меня подрывать нахуй. - на последнем слове Мина калитка распахивается настежь, как и глаза полусогнутого, держащегося за поясницу Мина, когда он сталкивается лицом к лицу с Чимином. - Прости, не Чонгук. Я могу войти? - Паку безумно неловко, на самом деле, но он старается держаться, говоря без запинок и трясущегося голоса, да только взгляд темно-карих глаз неожиданно наполняется тоской, что слишком очевидно, и Юнги мычит согласно, пропуская младшего за калитку. Чимин останавливается рядом, ждет, пока Юнги калитку запрет на замок, и молча помогает не сопротивляющемуся Мину пройти до дома, разогнув спину. Они заходят в небольшую прихожую, где Чимин стряхивает с себя кроссовки, помогает Юнги стянуть с ног тапочки, потому что нога в них за что-то зацепилась и не хотела вылезать, а сам Мин нагнутся никак не мог, и ведет его в комнату, на которую старший указывает легким взмахом руки. Оказывается, это кухня. Он садит на стул с удобной спинкой Юнги и тихо спрашивает о чае или кофе, сразу же находя две свободные кружки на столешнице. Юнги так же негромко ему отвечает, на что Чимин благодарно кивает, долив воду в электрический чайник и включив его. Пока Чимин занят приготовлением напитков, Юнги занят рассматриванием спины парня, стоящего у его холодильника, возле которого подвесной шкаф с разными видами чая и кофе. Юнги понимает, что совершенно ничего не понимает, но ему так не хочется рушить эту непонятность. Это слишком приятно - наблюдать за парнем, который хозяйничает у него на кухне и выглядит так, будто всегда так было, всю чертову Минову жизнь. А эта вязанная кофточка, смотрящаяся на парне просто прелестно? С ума сойти можно, кажется, Юнги крашится уже второй раз, причем в одного и того же человека. Юнги видит, как Чимин неловко трет рукой заднюю сторону шеи прежде, чем обернутся и посмотреть на него, но все ещё ничего не говорит о цели своего визита, а Юнги не тот, кто будет спрашивать, потому что снова хочется верить, что единственное желание за все 25 лет, загаданное на день рождения ночью в больнице, не было пустышкой. Да, Юнги ведет себя как ребенок, но его сердце сейчас сильнее разума. За своими размышлениями он не замечает, как Чимин подходит совсем близко и останавливается у стула Юнги ровно напротив, но, увидя ткань светлых джинс так близко, Мин одергивает себя, обращая на младшего все внимание. Тот тихо выдыхает, смотря на него, после чего садится у его ног на корточки, аккуратно взяв двумя маленькими ладошками руку Юнги, аккуратно проводя подушечками пальцев по коже длинных пальцев Мина. Он не смотрит старшему в глаза, рассматривая их руки, молчит примерно минуту прежде, чем выдохнуть ещё раз, подняв голову и сталкиваясь с темно-карими глазами, внимательно и по доброму смотрящими на него. - Юнги, я хотел извинится за свое поведение в тот день. - медленно начинает Чимин, неотрывно смотря в глаза старшего и тяжело сглатывая, что видно по двигающемуся кадыку. - Это не послужит мне оправданием, но так вышло, что тот день был действительно херовым, все налетели на меня, а отчет за это прозвище выбил последние силы и я сорвался. Я не должен был вымещать свою злость на тебе, и мне правда жаль, что так получилось. Мне так же жаль, что это послужило причиной выписаться для тебя. Мне безумно стыдно за себя и я не знаю, как мне извинится, но я хочу чтобы ты знал, что я на самом деле многое, что говорил, в виду не имел и сказал это только из-за усталости и злости. Я искренне прошу прощения. - Чимину всегда казалось, что просто словестные извинения не смогут выкупить ни малейшей вины никогда, но он чувствует такое облегчение, наконец сказав это человеку, перед которым он виноват, будто камень с души свалился. А ещё Чимину странно. Он готов был увидеть в глазах Юнги что угодно, и злость, и ненависть, и презрение, и безразличие, ведь по сути он это заслужил своим поведением, он ждал, когда Юнги вырвет свою ладонь из его рук, сказав что ему противны Чиминовы прикосновения и что ему противно от нахождения Чимина в его квартире, ожидал даже удара, или же кроткого "иди нахуй". Все, что он видит - странно. Странно наблюдать за глазами человека, перед которым ты, наконец, смог извинится лично, и видеть как темная радужка будто теплеет, наполняется чем-то ярким и безумно теплым. Странно наблюдать за эмоциями, ведь щеки Юнги покрываются легким румянцем, а губы трогает мягкая улыбка, и ты не можешь не улыбнутся в ответ. - Все в порядке, Чимин-а. - тихо говорит Юнги, заполняя тишину кухни хриплым низким голосом. - Врачи так устают, я понимаю, правда. У кого не может быть плохого дня? Со всеми бывает. - Чимину режет по ушам обращение по имени, а не прозвищу, к которому от Юнги, он, очевидно, успел привыкнуть, и он виновато опускает голову, случайно замечая как большая ладонь Юнги с длинными музыкальными пальцами контрастирует с его маленькими ладошками с короткими чуть пухлыми пальцами. В следующую секунду он ощущает, как вторая ладонь Мина аккуратно касается его волос, едва ощутимо поглаживая и перебирая пряди между пальцами. - Тебе идет розовый. И да, комплимент простой, но почему так греет душу, вызывая смущенную улыбку на лице и желание поднять глаза, только чтобы увидеть выражение лица страшего? Вот и Чимин не знает, но он обязательно с этим разберется. Позже. А пока он настроен выпить чашечку ароматного чая в приятной компании, уговорить его больного вернутся и продолжить лечение и поставить Мин Юнги на ноги.

***

Центральная больница Пусана имени Ким Дон Ына, 10 утра, 31 марта.

Парень, облаченный в белый халат, под которым футболка и джинсы, обреченно стонет, заходя в до одури знакомую палату и сразу сталкиваясь взглядом с темно-карим, с интересом склонившим голову. Чимин откидывает на тумбочку папки с историями пациентов и садится на край больничной койки, сгорбившись и запустив руки в розовые пряди, пока облокотившийся на спинку койки Юнги молча наблюдает за младшим с интересом, но ничего не говорит, знает, что сам расскажет. Кажется, за эту пару дней Юнги узнал Чимина больше, чем за все время до, проведенное в стенах этой палаты под его присмотром. Ну да, тогда он были только как врач и пациент, а сейчас... Юнги не хочет рисковать и давать себе ложную надежду, но они вроде как... друзья? - Как. Меня. Заебал. Ын. - чеканит младший обреченно, поднимая голову и устало смотря на молчащего Мина. - Обнимашки? - тихо предлагает старший, а Чимин, пару секунд тратя на раздумия, кивает, садясь удобнее, и аккуратно обнимает Мина за плечи, стараясь не сжимать сильно и не причинять никакого дискомфорта все ещё не выздоровевшему старшему. Юнги, с осторожностью, не присущей ему обычно, обнимает парня в ответ, слегка поглаживая спину сквозь ткань халата, и ощущает как напряженное тело младшего под его руками расслабляется, а через пару минут - ощущение двигающегося лица на плече, что может значить только одно - Чимин улыбается. Пара минут объятий с Чимином - он раньше никогда не подумал бы, что за это готов будет продать душу. Но да, готов. - Рассказывай, что там у вас на летучке случилось. - Мин слегка ворчит специально, потому что знает, что вызывает этим у младшего тихие смешки и прицепившееся к старшему "дедудя", но ничего не имеет против. Да даже если его Чимин будет пидором называть, он посчитает это прозвище самым ласковым и милым на свете. Чимин, хихикая, аккуратно размыкает объятия и начинает рассказ.

***

Вход в клинику, 28 апреля, 20:45

- Ну что, могу только поздравить с полным выздоровлением и выпиской, хён. - улыбается Чимин на крыльце, в следующую секунду оказываясь в кольце крепких, ласковых рук, тихо хихикая и обнимая старшего, стоящего на своих двоих уверенно и твердо, в ответ. Когда они размыкают объятия, Чимин ловит глазами глаза старшего, пока рассматривает правую сторону его лица с зажившей, слава богу кожей, и несколькими небольшими шрамами, самый страшный из которых проводил через глаз, но, слава всем богам, не задевал его. Юнги, кажется, на что-то решается и аккуратно берет ладони Чимина в свои, внимательно смотря в глаза. - Чимин-а, я... - Я знаю, хён. - улыбка Чимина гаснет в один момент, а сам он перехватывает ладонь Юнги своей, слабо сжимая и поджимая губы, неуверенно смотря на старшего. - Ты был довольно очевиден, Юнги. Но... я не хочу расстраивать тебя или обижать, но я не могу ответить на твои чувства взаимностью. Ты очень хороший, хён, безумно, и я рад, что познакомился с тобой, я могу сказать, что ты мне нравишься, но... как друг. Не более. Прости. - глаза младшего виновато впиваются в пол, а рука Юнги из рук исчезает, но через пару секунд мягко касается вновь выбеленных волос, слегка растрепав их. Чимин поднимает взгляд, сталкиваясь с грустными, но понимающими темно-карими глазами и неестественной улыбкой на лице. - Все в порядке, Чимин-а. - тихо говорит Мин очевидно севшим голосом, стараясь не показать, насколько его самая маленькая надежда быть рядом канула в омут небытия. - Я все понимаю и на взаимность не расчитывал, просто хотел, чтобы ты знал. Жаль, конечно, - грустная улыбка растягивает тонкие губы. - Но я благдарен, что ты сразу дал мне отворот поворот. - заканчивает тихим фальшивым насквозь смешком. Чимин хмурится все больше, и ясно почему - Юнги никогда не умел скрывать эмоции от младшего, а младший успел их изучить за все время, проведенное как его лечащий врач. Юнги, пожав плечами, салютует двумя пальцами и спускается с крыльца, кивая на заторможенное Чиминово "не гони там" и забирается на свой байк, заводя мотор и срываясь с места, оставляя после себя лишь разлетевшуюся по асфальту пыль. Чимин в расстроенных чувствах плетется к себе в кабинет. Вот он и потерял так быстро единственного пришедшего в его жизнь друга.

***

Окраина Пусана, спальный район, 20 июня, ночь.

Чимин идет по едва освещенной фонарями улице напряженно, удерживая одной рукой лямку рюкзака, а на вторую изредка смотрит. Вот угораздило же его именно сегодня задержатьсядо двух ночи, когда такси не вызывается, говоря, что у них выходной, а пешком до дома пиздец как много. На самом деле, идти домой по ночным улицам по едва освещенным дорогам пешком ему не впервой, и он никогда не был насторожен ничем, спокойно включая музыку в наушниках и топая вразвалочку. Да вот только чуть больше месяца назад он забыл наушники дома и шел пешком в полной тишине, и услышал шаги за спиной. Обернувшись, он никого не увидел, и да, он мог бы подумать, что это его шаги и он так шаркает по земле обувью, но он специально во второй и третий раз не использовал наушники, которые теперь у него закинуты в рюкзак без дела и постоянно слышал, как за ним кто-то следует. Напрягло ли это его? О, ещё как. Но Чимин не раз думал, что его преследователь странный - ему тысячу раз приходилось за это время через такие темные дебри проходить из-за того, что нормальная дорога закрыта на ремонт, но этот неизвестный ни разу не напал, не попытался отобрать кошелек или рюкзак или жизнь Чимина, и это было чертовски странно. Пак, однажды знатно так себя накрутив, на следующий день после такой "прогулки" пошел в полицию, но там ему сказали, что не смогут ничем помочь ему от человека, который, по сути, просто провожает его до дома, но пообещали если что сразу же реагировать на вызов с его телефона и отправили восвояси. Но сегодня он чертовски устал. Гребанная летучка, которая длилась чертовых четыре часа, где его отчитали по всем статьями за всех врачей, будто он главврач, а не Ын. А этот неизвестный своими шарками достал уже. Поэтому, подохя к дому, он орет. - Слушай, уважаемый, я хоть и не вижу тебя, но прекрасно слышу. Ты блять если уж решился что-то делать - так делай, а не шаркай, заебал! - в сердах Чимин, кажется, перебудил половину района своим истошным криком, после чего грациозной ланью зашел в подъезд, не забыв хлопнуть дверью.

***

Квартира Чимина, 5 утра, 21 июня.

Он собирается не торопясь, надевает легкую белую футболку, летние светло-голубые джинсы и сандалии, после чего берет свой рюкзак и открывает входную дверь ключ-картой, чтобы через секунду, закрыв дверь с обратной стороны, застыть. У его двери лежит небольшой букет полевых цветов и сложенная вдвое записка, которую он поднимает первой за самый кончик, опасливо разворачивая и читая написанный витиеватым почерком текст: "Прости, что шаркаю и заставляю тебя волноваться, но я ничего не имею плохого в мыслях, чтобы что-либо делать. Единственное, что я хочу - быть уверенным, что ты в безопастности дойдешь домой. - Глосс. P.S: надеюсь, букет тебе понравится." Чимин в ступоре стоит добрых двадцать минут прежде, чем стряхивает с себя оцепенение и уже без особой опаски поднимает букет с пола, рассматривая аккуратные колокольчики, ромашки и разные пахучие травы. В душе поселяется надежда, что это тот самый человек, о котором он грезит столько времени, что заставляет легкую улыбку, едва коснувшуюся губ, исчезнуть. Мин Юнги - имя одной единственной причины, по которой он порой ненавидит себя, вспоминая злополучный день выписки. Человек, для которого он был солнышком, человек, который умудрился поселится в сердце Чимина так, что тот и сам не заметил, ответив старшему отказом, а когда понял, что влюбился - было слишком поздно, Мин пропал. Чимин столько раз корил себя за отказ, потому что, ну ему же был симпатичен Мин, так почему он решил, что эта симпатия не может развится во что-то большее и решил не давать им и шанса? Кто его за язык тянул? Чимин, по правде, столько раз приезжал к его дому, звонил, но никто не открывал двери ни утром, ни днём, ни вечером, а потом, когда он решил прогуляться по окрестностям и нашел небольшой магазинчик для местных, узнал от продавщицы, оказавшейся соседкой Мина, что мужчина пропал. Не приезжал домой ни разу, кроме дня выписки, но и не продал или сдал в аренду имущество, оставив дом пустовать. После этого Чимин опустил руки, понимая, что Юнги может быть где угодно и вряд ли они встретятся вновь. Но крошечная, совсем с зёрнышко надежда теплилась в нем, и сейчас, получая букет полевых цветов, появилось ещё одно зёрнышко. Чимин прекрасно понимал, что это глупо - надеяться хоть на каплю, что Мин все ещё помнит его, что всё ещё что-то чувствует, что будет сталкерить его, провожая до дома и волнуясь о нем. Да и имя "Глосс" ничего ему не говорило. Настроение, которого так долго не было, и которое на секунду едва появилось из-за приятного подарка, упало ещё ниже от мыслей. Тихо обречено вздохнув, Чимин понуро спустился по лестнице, игнорируя лифт и вышел к уже ожидающему его такси. День обещает быть таким же, как и все остальные.

***

Мост Кванчо, набережная Пусана, 03:34, 20 июля.

Чимин опирается на перила моста, вглядываясь в темную водную гладь. В одном ухе наушник с тихой мелодией, название которой он не помнит, в мыслях каша и один единственный человек, по которому до сих пор не отпускает. Его молчаливый недо-телохранитель недо-сталкер каждый день по утрам оставляет небольшую записку и маленький букетик полевых цветов, которыми заполнена вся квартира, но сам ни разу не выходит из своей тени, а сам Чимин не спешит узнавать кто такой таинственный Глосс, будучи занятым совершенно другим человеком. Он усмехается грустно своим мыслям - ведь если Юнги он отказал, потому что был уверен, что ничем хорошим это не закончится, а его симпатия к Мину пройдет за пару дней, то этому Глоссу он бы отказал, потому что его сердце занято Мин Юнги. Звучит, однако, абсурдно. В последнее время Чимин слишком подавлен, чтобы обращать внимание на то, как его преследователь может, когда он не видит, стать поближе, судя по шаркающему звуку. Чимин вообще на многое не обращает или не хочет обращать внимания. Ему все более и более некомфортно самому, но и с другими ему тоже некомфортно. А все по одной простой причине - его комфорт принадлежит тому, кому принадлежит и его сердце и без него Чимин везде кажется себе лишним и неправильным. Из-за своего задумчивого состояния он не замечает, как песня переключается на следующую, приносящую слишком много воспоминаний и боли песню. Голос парня едва схож с голосом Юнги, но для Чимина и текст песни делает больно, потому что.. тогда, в его взгляде было именно это. - Please, don't break my heart.. - тихо подпевает Чимин, ощущая, как глаза наполняются влагой. - And please don't break my soul... Я тебя искал, но так и не нашел. - первые слёзы скатываются по щекам, а сам Чимин медленно садится на землю, скрестив ноги по-турецки и поставив на бедра локти, закрывая лицо и тихо плача, физически ощущая боль и недостачу старшего в своей жизни. Он шмыгает, слыша за спиной шаркающие шаги, которые становятся ближе и не оборачивается, вглядываясь в темную воду. Шмыгает ещё раз, когда шаги останавливаются, а потом просто решает говорить, и плевать что будет. - Знаешь, Глосс.. - с невесёлым хмыком говорит Чимин так, чтобы неизвестный за его спиной его слышал. - Я наверное с ума схожу, раз решаю говорить с тобой, но похуй. - он вытирает влажное лицо одной рукой, тяжело вздыхая. - А я ведь ошибся, отказав ему и думая, что моя симпатия сойдет на нет через пару дней. Он уехал и.. я ведь искал его. Ездил к его дому почти каждый день, думал рассказать ему все, сказать, что ошибся, что на самом деле я влюбился в него, что он мне нужен и важен. А он уехал, как я потом узнал. Ни разу не возвращался. - Чимин уже не пытается остановить текущие из глаз медленно слезы, просто тихо хмыкая. - Я до сих пор храню надежду, что хоть раз увижу его. А когда ты мне первый букетик принес, на секунду я так хотел верить что он это ты. А потом увидел имя и.. - он не договаривает, вытирая слезы с щёк, а потом ощущает прикосновение бумаги к оголенной коже руки и понимает намёк, переворачивая ладонь вверх, в которую тут же вкладывают бумажку, пока он не смотрит. "Кто он? Как его зовут?" - Мой бывший пациент. Тебе наврядли даст что-то его имя. - Чимин тихо обречённо хмыкает, но потом передумывает. - Его зовут Юнги. - тихо произносит Чимин, понимая, что неизвестный совсем рядом, но он все ещё не хочет оборачиваться и смотреть на него, потому что он потеряет последний дарящий надежду самообман. В руку тычется ещё одна записка, которую Чимин с тяжёлым вздохом читает, после хмурясь и отрицательно покачав головой. "Обернись, пожалуйста." - Я не хочу. Так, когда я не знаю, как ты выглядишь, у меня есть хотя бы один процент веры и надежды на то, что ты это он, а я не хочу потерять его. - тихо отвечает Пак, и слышит как ручка вновь касается бумаги, и Глосс что-то пишет. Они сидят в полной тишине, изредка разбавляемой шумом воды, минут десять прежде, чем Чимину в руки передают очередную записку. Он захотел его поддержать или что? "Я не знал об этом, но рад, что ты это чувствуешь. А теперь, когда я это услышал, может ты прекратишь меня отталкивать и обернёшься, солнышко?" Чимин застывает, видя до боли знакомое прозвище. Он перечитывает записку раз двадцать, сминая края и почувствовав, как внизу живота всё сжалось от шока вперемешку с волнением. Будто в замедленной съёмке он поворачивает голову назад, и его глаза расширяются, потому что на корточках, с блокнотом и ручкой в руках сидит Мин Юнги, мягко улыбающийся и излучающий нежность одним взглядом темно-карих глаз. - Ю-юнги... - шокировано шепчет Чимин, во все глаза рассматривая отложившего на землю блокнот и ручку парня, который теперь неуверенно протягивает руки, за которые Пак так же неуверенно берется. Юнги поднимается, поднимая и Чимина, которого в следующую секунду дёргает на себя, вжимая в свое тело, крепко окольцовывая руками талию младшего, до которого, кажется, дошло, что это он и Чимин, крепко обняв Мина в ответ, плачет, пряча лицо на его плече и наконец-то ощущает приятные поглаживания до одури любимых рук, касающиеся спины и окрашенных теперь в каштановый волос. - Ну-ну, маленький мой, не плачь. - тихо шепчет Юнги ему возле уха, заправляя прядь выбившихся волос. Улыбка в его голосе окутывает Чимина мягким одеялом, в котором он готов утонуть. Младший вытирает рукой лицо, второй все ещё обнимая старшего и заплаканными, но счастливыми глазами рассматривает его лицо, вглядываясь в темно-карие родные глаза, наполненные знакомой и безумно любимой нежностью, не может сдержать улыбку, когда видит улыбку старшего - открытую, с обнаженными дёснами, которую тот в больнице дарил только ему, смущённо смотрит на него из под влажных ресниц, прикрывая глаза и льнет к ладони, легшей на его щеку и вытирающей остатки влаги. Чимин не сдерживается, первым поддается вперёд в желании попробовать на вкус улыбку хёна, и не сдерживает удовлетворенного и облегчённого вздоха, когда Юнги сразу же на поцелуй отвечает, сжимая его в своих объятиях. - Хён, Юнги-хён - шепчет младший, когда поцелуй прерывается из-за недостатка воздуха, счастливо улыбаясь и заглядывая в счастливые глаза старшего. - Что, солнышко? - хриплый низкий голос вливается в уши Чимина сладкой усладой, а прозвище, когда-то выведшее из себя, бальзамом ложится на душу, расцветая изнутри счастьем и нежностью к мужчине. - Я люблю тебя. - тихо, уверенно говорит Пак, внимательно смотря на Юнги, стараясь не упустить ни одной эмоции. Улыбка Юнги шире только становится, Чимин чувствует на своей талии дрожь его пальцев, видит в глазах переполняющее счастье и не может сдержать радостного хихиканья, когда Юнги в порыве чувств крепче обнимает его, расцеловывая все лицо и как в бреду шепчет "малыш, правда любишь меня?", на что получает уверенное "да" и ещё один тягучий поцелуй, после которого Чимин наслаждается хрипло сказанным:

- Мой маленький, я люблю тебя тоже.