О сюрпризах и зайчиках

Рома явно не это имел ввиду, пару лет назад предлагая Антону попрыгать для него в маске зайчика. И сейчас, замерев в проёме своей комнаты и исподлобья глядя на Антона, замершего у стола и смотрящего в ответ, Рома прилагает неимоверные усилия, только чтобы закрыть за собой дверь. Парень в несколько шагов подлетает к Антону, но замирает буквально в сантиметре от чужого лица, опираясь руками на стол по бокам от блондина. На его голове пара пушистых белоснежных ушей, а ободок сливается с волосами так, что вечные ассоциации с зайцем снова приходят в голову, надёжно там обосновываясь. Антон облизывает губы, и Рома прослеживает это движением жадным, потемневшим взглядом, и когда юркий язык скрывается, опускает взгляд ниже. Чёрный латекс плотно сидит на стройном теле, выгодно обтягивая все изгибы. Глубокий треугольный вырез не оставляет простора воображению, но от Ромы — к его сожалению — ткань скрывает аккуратные розовые соски. Он глухо рычит, притираясь бёдрами в джинсах к оголённым ногам, и мнёт в ладонях молочные ноги, оглаживая нежную кожу и запуская пальцы в крупную сетку. Короткие шортики обтягивают мягкие ягодицы, пальцы нащупывают мягкий круглый хвостик, и Рома не отказывает себе в удовольствии по-хозяйски облапать всё, до чего может дотянуться — а руки у него длинные, к слову. Он гладит гибкого Антона по пояснице и лопаткам, бёдрам и заднице, плечам и ключицам, открытым ртом мажет по скуле и чужим губам, не целуя — раздразнивая. Притискивает ближе к столу и запускает пальцы в курчявые на затылке волосы, и проталкивает колено между чужих ног; Антон в ответ тихонько, еле слышно стонет и тянется, притягивая Рому за шею. Они оба как будто сходят с ума; за окном снег и мороз, а им так жарко, будто по венам запустили расплавленную магму, и сердце бьётся в два раза быстрее обычного, и перед глазами такое марево, что видно только чужие жадные, ненасытные глаза — тёпло-шоколадные для одного и светло-серые для другого. И первым не выдерживает Рома — прерывает зрительный контакт, сухими губами находит чужие и целует, целует, целует, ласково прикусывает, не желая делать по-настоящему больно; да потому что от такого Антона кровь приливает в одно недвусмысленное место и сладко тянет под рёбрами, распирая грудную клетку; потому что должно быть незаконно — быть таким крышесносным что бы Антон не носил, но в таких нарядах — тем более. — бля, Тох, как это снять то? У Ромы голос хрипит и дрожит, когда он прерывает поцелуй. Антон облизывает припухшие алые губы и сам тянется рукой вниз, находя какую-то скрытую молнию; латекс нихера не мягкий, и начинает ощутимо мешаться; собственно, как и джинсы Ромы, которые тоже растёгивает Антон, потому что у Ромы есть дела поважнее. Потому что Рома оттягивает ткань на чужой груди вниз, надавливая на розовые горошины и сам чуть ли не получает от этого больше удовольствия, чем Антон. Жемчужная кожа рядом с ореолами быстро подвергается нападкам рта Ромы — как и сами соски — и это почти вандализм, богохульство. Одной рукой он выкручивает набухшую горошину, поднимая взгляд из-под тёмных бровей на Антона, ловя реакцию: приоткрытые губы (неожиданно тихие), закрытые глаза (с дрожащими ресницами), пунцовые щёки (похожие на яблоки) и чужие руки в его волосах. Широко лижет языком, ловя табун мурашек и свободную руку тянет вниз, протискивая между животами, обхватывая ладонью оба члена. Размазывает смазку с головок по всей длине, короткостриженными ногтями прослеживает венки, оттягивает крайнюю плоть. Ромке приходится привстать на цыпочки, навалившись на Антона и скрипящий от такого жестокого обращения стол: так удобнее толкаться бёдрами и целоваться одновременно. Ладонь Антона ложится поверх Ромкиной; они сбиваются с темпа, сплетаются пальцами, но им так всё равно; кажется, что ничто не может отложить неуклонный момент удовольствия, и в конце концов, в таком смазанном, рваном темпе у них даже получается кончить почти одновременно. Рома обмякает, до этого будто вставший на дыбы, а Антон наоборот, напрягается, натянутый, как струна, и гладкие мышцы живота красиво вздуваются под латексом, когда он кончает. Сперма смешивается на животах и остывает одним большим пятном, присыхая к неснятой в спешке одежде. Отдышавшись, они закидывают одежду в стирку (до этого долго промучавшись с костюмом Антона, который общими усилиями и с кучей проклятий всё-таки удаётся стянуть) и заваливаются на кровать Ромы. Антон, устроившись где-то под боком сполз вниз так, что голые ступни торчат из под одеяла, глухо выдыхает куда-то Ромке в рёбра тихое: — с днём рождения. И, конечно, это не единственный подарок для его любимого парня.