Свинец от пуль и кровь на негативах.

***

В нос просачивается стойкий — как в больнице — запах медикаментов, едва только он успевает переступить порог помещения и вновь перекрыть свежему коридорному сквозняку доступ внутрь. Находиться в кабинете у Санзу некомфортно. На душе сразу становится как-то чересчур гадко и уже думается, что не больница это воняет, а морг или крематорий. Коконой ёжится, оглядывается по сторонам, пока шагает через зябкий — кожей ощущает мерзкий холодок — воздух со своей кипой меморандумов. Какой там крематорий — криокамера же. По центру, среди сотен призрачных мертвецов, подвергнутых вечной мерзлоте, сидит один пока ещё живой. Хотя под вопросом. Глаза льдистые, пронзительные — Хаджиме страшно под их прицелом — разглядывают его, сверлят и колотят до рези под рёбрами. Или он сам себя накручивает, и это не они под манжеты лезут, пуская страх по вене, а сердце так быстро колотится? Он уже не понимает, что к чему. Ему просто хочется сбежать, чтобы не оставаться один на один с хищным зверем на чужой территории. — …Это всё? — Харучиё незаинтересованно — Майки заставил заняться документацией, чтобы без дела не сидел — тянется за увесистой стопкой бумаг, не сводя остекленевшего взора с застывшего над столом Коко. — По идее, — деловито и кратко выдавливает из себя Коконой, на мгновение попав зрачками в центр меж длинных светлых ресниц. Жуть какая. Пугливо отдёргивает ладонь — пальцы подмораживает оказавшаяся недопустимо близко кисть. Не кисть — лапища. Костлявая, цепкая. Мимоходом мажет по ней глазами — костяшки снова сбиты, покрыты коростой, из которой веет чьей-то отобранной жизнью. Он шумно глотает этот запах, и тот плотным маревом ползёт по трахее, бередит желудок до спазмов. Тошно, но курить хочется. Заменить туман на дым, согреться изнутри. — Если это был твой единственный вопрос, то я ушёл. — Иди, — всё так же бесцветно роняет Санзу. Коко снова чудится, что тот буквально секунду обменивается с ним посредством взглядов своей наркоманской энергетикой. Буквально секунду, прежде чем переключиться на отчёты. Пора возвращаться к себе. К мягенькому креслу, к чашечке с недопитым флэт уайтом, к вишнёвым сигаретам, от которых всегда пахнет теплом и летом. Маятник в напольных часах стучит громко и медленно, струнки нервных окончаний перебирает до кончиков конечностей, которые непривычно сильно потряхивает. Начало вторжения — не чета отступлению. Затылок и шею всё больнее жжёт жидким азотом, он двигается дальше — по позвоночнику, пересчитывает кости, средь длинных прямых волос проглядывающие при ходьбе то тут, то там. Коконой понимает, как некстати надел приталенную полупрозрачную сорочку сегодня. Его видят насквозь, языками на вкус пробуют, какие там акты и протоколы — вовсе не до них. Нельзя поворачиваться спиной к убийцам, даже если вы с ними несколько лет кочуете в общей лодке по волнам Северного Ледовитого. — Стой, — взрывом сигнальной ракеты отдаётся в ушах строгий голос позади. И снова нельзя. Нельзя не подчиниться старшему по должности. Хаджиме медленно, почти у самых дверей, разворачивается, и в его раскосых глазах, над яркой подводкой, среди блестящих жизнью склер, чувствуется смятение. Он в царстве мёртвых, и правят здесь не люди, а их оболочки. Он и сам уже почти. Руки испачкать в чужой боли не успел только, зато под веком её постоянно рисует, старательно красным выводит, чтобы не выделяться. — Подойди сюда, — тычет сбоку от себя Харучиё, не отлипая от прочтения документов. Голос глухой, будто утопился и замёрз подо льдами. — Мне пара моментов кажется странной. Точно не накосячил? — поднимает взгляд — свинец от пуль и кровь на негативах — исподлобья на Коко, который, кажется, забыл, как работает опорно-двигательный аппарат и что ему сказали — притормозил и встал столбом напротив стола. Такой тёплый в этой морозильной камере, такой живой и нереальный одновременно, словно Санзу нихуёвый приход словил. Хороший, в смысле. Красивый, если точно. Харучиё с хрипом прочищает горло и повторяет уже громче: — Да подойди ты, встань сбоку, мне чё, каждый раз тебе херню эту передавать в руки? — А ты вслух прочитай, я и скажу, — ответно выпускает иголки Хаджиме, скрещивая руки на груди. Если выхода отсюда нет, то слабые места обнажать нельзя до последнего. — Гонор поубавь, Коконой, — в мгновение ока свирепеет розоволосый, откладывая бумаги в сторону. — Я тебе не подружка. Сюда подошёл. Язык у Хаджиме взрывоопасный. В щепки разметать собеседника, пройтись по всем пунктикам про «кто, что и почему» — не проблема. Парень озлобленно морщится, сводит изящные брови к переносице. — Врагу не пожелаешь таких «подружек». Бледное лицо напротив вытягивается в какой-то непонятной гримасе, шрамы по углам сухих губ становятся ещё больше, будто бы они — прикрытие для мощных челюстей. С мёртвой хваткой, как у больной бешенством собаки, которая грызет всё, что движется, пока дух не испустит. Не зря же и прозвище соответствующее. И вновь азот по коже. Накрывает от ключиц и подбирается к грудной клетке, едва скрытой за тонкими шелками и прядками — не забывай, где ты находишься, Коконой. — Блять, да встань ты уже рядом. Пожалуйста, — отворачиваясь, внезапно мягко просит Харучиё, и устало потирает веки пальцами. Размяв шею, возвращает ядовито-розовую черепушку под прямой угол, и глядит уже совершенно спокойно. Пусто так глядит, словно не голова, а деревяшка. Маска. Какая из? — Думаешь, мне с этим дерьмом возиться нравится? Давай разберём по-быстрому всё, чтобы Майки пиздюлей никому не дал, и пойдёшь. А? И всё? Никаких угроз под дулом пистолета и разинутой клыкастой пасти? Коко удивлённо открывает рот, как выброшенная на побережье рыба — полностью разоружён за секунду. Как будто глотку перерезали, но нет. Не привык он к вежливости от Санзу. Мнётся, щёку прикусывает, усиленно ворочает мозгами — как бы сбежать, отмазаться? В итоге сдаётся и подходит. Крыть-то выпавшую карту нечем. Главное — не бояться. Или делать вид, что ни капельки не обеспокоен. Хаджиме же успешно не выделяется из толпы, с высокой долей вероятности подозревает — не только он здесь умело мимикрирует. — Показывай, — кивает на бумаги, позволяя себе поддерживать гордый тон, к которому он прибегнул ещё на пороге Харучиёвской криокамеры с живыми мертвецами. Царственно облокачивается острым локтём на спинку чужого кресла — мороз по коже, если честно — и совсем не царственно щурится, вглядываясь в строки, по которым ведёт грубоватым, мозолистым пальцем начальство. Так себе начальство, будем откровенны. На «колёсах» сидит, нюхает всё, что нюхается, людей мочит без разбору. Хорошо, что Коко только косвенно пересекается с последствиями — в лодке Бонтен есть две параллельные скамьи. — Вот этот абзац, — Харучиё найдёт, к чему придраться. — Какого хуя он выделен курсивом? Тебе правила оформления не знакомы? — резко полосует расширенными зрачками по недоумённой физиономии подчинённого, который всё пытается понять, какого хера прикопались к пояснительной сноске внизу страницы. Неужели сейчас предпринимают попытку нивелировать все его труды? Ну уж нет. — Ты совсем конченый? — встаёт на ножи уже Хаджиме, нагло вырывая из рук Санзу листок. Трясёт им в морозном воздухе кабинета, накаляясь и согревая пространство вокруг себя. И почему только не ушёл? Свалил бы, как обычно, в чём проблема? — Я сейчас поясню тебе, раз… Коконой такой горячий. Гордый, вредный, импульсивный, но в то же время добрый и ранимый — последние пункты розоволосый абсолютно случайно приметил. И запали они глубоко в душу. Ну и ещё кое-куда. Спасибо корпоративным пьянкам, на которых Хаджиме нажирался в стельку и рыдал ненавистному психопату в плечо, жаловался на жизнь, прижимал так крепко, что у последнего аж косточки хрустели. Вся рубашка насквозь, если светлая, то ещё и в пятнах от подводки и туши, а Харучиё под таблетками и в полнейшем ауте от смущения. — …Тут, блять, написаны подробности контрактов, которые обязуют сотрудничающую, — всё продолжает гневную тираду светловолосый — щёчки стали в тон подводке, глаза — раскалённая лава, а волосы — клубы дыма в штиль. И пахнут дымом, летом бесконечным, вишнёвыми гроздями. Трезветь Коко не очень-то полезно — сразу ядом плюётся, режим королевы включает. Но ведь насколько тёплый и мягкий, сволочь, когда беззащитно спит на груди, нарыдавшись вдоволь, пока Санзу всё караулит его, как цепной пёс, агрессивными взглядами и репликами отгоняет Рана с Риндо, которые кружат над Хаджиме, как коршуны над добычей. И обнимает, греется, руки на колени кладёт, серебристые пряди исступлённо перебирает меж пальцев. Сука, ну почему же это возможно только под алкоголем? Почему он даже не помнит про свои запои? Или только прикидывается? — …Понял, долбоёб? — Как ты меня назвал?.. — фокусирует на парне свои мутные окуляры розоволосый, напрягаясь. Смотрит на губы, ожидая чего-то. Чего, спросите? Нужного момента. — Долбоёб, говорю. Плохо слышишь, торчок безмозглый? — Коко ловит направление глаз Харучиё и разгорячённо скалит белые зубки, с грохотом приземляя лист к остальной стопке. Приподнимает подбородок, показывая своё превосходство, но смотрит тоже на губы, задумчиво мечется от шрама к шраму, внезапно выражая непрочный, но взаимный интерес. А вот и сигнал. — Это не косяк, а необх… Обрывают Коко на полуслове — резко впечатывают спиной в эту самую стопку и требовательно целуют в поганые — только брань и льётся — губы. Кусают их жёстко, мол, заткнись и успокойся. Язык проскальзывает в приоткрывшийся на выдохе рот, исследует на вкус дёсны и нёбо — такие же сладкие и мягкие, как в те моменты, когда Хаджиме пьян и в отрубе. Да, пробовал Харучиё пару раз, пока никто не видит, и нет, ему не стыдно. Санзу смотрит в широко распахнутые глаза со всей строгостью — прекрати орать уже, тебе это не идёт. Коконой пугливо притихает, осторожно заползает пальцами на плечи, отвечает поначалу растерянно и робко, но, распробовав хорошенько что-то новенькое — лишь для него, получается, лихо набирает скорость, становится пылким. Они сплетаются языками надолго, почти не дышат, наслаждаясь друг другом. Смертельная опасность, исходящая от Санзу, десятки прерванных им жизней, его садистские замашки — уже ничто не беспокоит Коко. В кабинете по-прежнему дубак и воздух, как в склепе, но вокруг стола невыносимо душно. — Почему Вы повышаете голос на своего непосредственного руководителя? — под протестующее мычание разрывает поцелуй Харучиё, впитывая тепло с тонкой талии большими ладонями. Пялится шутливо, но нотки суровые, будто бы предлагает поиграть. — Вам известно, что Вы напрашиваетесь на выговор и лишение квартальной премии? Как там было? Давай мы сыграем с тобой в одну игру, да? — Простите, Господин заместитель, но Вы не понимаете очевидных вещей, — принимает предложение Хаджиме, дерзко похлопывая Санзу по щеке. — Каких же? — хрипло мурлычет он, разглядывая из-под полуопущенных век изящное тело, распластанное на столе — наверняка Коко восхитителен без одежды. Наверняка божественен, когда насаживается на член и скулит, капризно прося ему дать больше. Наверняка громко стонет и матерится сквозь зубы, когда кончает. Хару уверен — именно таков Коконой в сексе. А ещё он — уже достоверно — упругий везде и до одури чувствительный — розоволосый успевает поймать ушами прерванный стон, пока ведёт ладонями по внутренней стороне бёдер, грубо лаская их сквозь брюки. Неторопливо раздвигает шире, чувствуя, как у него самого под ширинкой становится ещё меньше места. — Потрудитесь объяснить, пожалуйста. Тонкие руки приглаживают длинные розовые волосы, рассыпанные по широким плечам — жёсткие, как и сам Санзу — пропускают через пальцы, обнимают и притягивают ближе, чтобы нашептать сокровенную тайну. Он поддаётся, чуть пригибаясь — важно прислушиваться к замечаниям подчинённых. Особенно таких, как Коконой. Хаджиме касается мочки влажными губами, ведёт языком по ушной раковине, делает глубокий вдох, в котором прячется вульгарная усмешка:  — Я напрашиваюсь не на выговор, а на хорошую порку, Харучиё. Слова, произнесённые непростительно близко и горячо, переключают рубильники в голове у Санзу как по щелчку. Рывками расправляется с брюками и бельём Коко — тот услужливо приподнимает бёдра и нагло тянется за новым поцелуем, едва оказывается обнажённым по пояс. Руки у Харучиё такие жилистые, сильные, они скользят по бёдрам, лобку, сминают по-собственнически, требовательно — Хаджиме заводится ещё больше. Проводит язычком по белёсым, матово-гладким — в отличие от бархатистой кожи вокруг — шрамам, проникает между, поглаживает кончиками пальцев щёки Харучиё, жмурится и сопит от наслаждения, пока тот, прерывисто отвечая ему, возится с чёртовой полупрозрачной сорочкой. — Господин заместитель, Вы такой медлительный. Зато сосётесь классно, — скалится Коконой, с влажным причмокиванием отрываясь от губ, пластично изгибается над столом. Стопка меморандумов давно разбросана и безбожно смята, но какая к чёртям разница, когда можно распечатать заново? — Скорее, — глядит так жалобно, просяще, словно взаправду готов вымаливать «наказание». У Санзу в висках пульсирует, когда Хаджиме хватает его за галстук и рывком тянет на себя. Невозможно оторваться — целуются оба настолько умело, что искры на сетчатке и всполохи огня на фоне стен кабинета-криокамеры. Коко лукаво подставляет грудь шероховатым рукам — не на стол опирайся, а на меня — и те охотно, жадно катают меж пальцев стремительно краснеющие соски — из лёгких Коко рвутся полные удовольствия стоны, которые Харучиё впитывает ртом и принимает внутрь вместо таблеток. Ему головокружительно вверху и чрезвычайно мокро внизу. Упивается видом на нагое, чересчур падкое на прикосновения тело, накаляя себя до грани, после пересечения которой не сможет остановиться — ещё чуть-чуть, и он воочию покажет нахальному подчинённому, насколько плохо огрызаться с руководством. — Какой ты громкий, — с наслаждением внимая каждому звуку Коко, невнятно мямлит Санзу, прокладывает дорожку влажных поцелуев вниз по шее. Вбирает в себя кожу, оставляет красноватые пятна на протяжении всего пути, кусает ключицу — ему нужно больше, он ненасытный и эгоистичный. — Тебе бы не орать на меня, а эротические сцены озвучивать. — А Вы такой сексуальный, когда при параде, — судорожно хватая ртом воздух, высказывает ответную любезность Коконой, свободно гуляя кистями по пиджаку — спина Харучиё ощущается сейчас настолько широкой и крепкой, что напоминает собой щит, под которым хочется укрыться, переходит на волосы — Санзу всё ниже. — У тебя фетиш на костюмы? — Харучиё поднимает любопытствующий, сияющий тающими льдами взгляд, притормаживая у лобка. — …Ещё на шрамы, — выпаливает в приступе горячки Коконой, и слегка толкается вверх, нетерпеливо прикусывая то верхнюю, то нижнюю губу. Только потом, когда его резко переворачивают спиной и нагибают над столом, понимает, что ляпнул чутка лишнего — Санзу же в курсе обо всём, о чём знать не нужно. Натёртые соски болезненно касаются сухих листов бумаги, что ощущаются сейчас хуже наждачки, а Коко всё придавливают сзади, всё напирают. — Я уж было хотел Вас простить, потому что Вы — очень ценный работник, — опасно цедит Харучиё, сминая округлые ягодицы. Раздвигает большими пальцами, разглядывает между; рассматривает белоснежные ляжки и ровную спину, решая, что же с таким сокровищем делать, когда он так раздражён и зол. Воспринял бы слова про шрамы за комплимент, не знай всей правды о прошлом Коко. Но он — второй по влиятельности в Бонтен — не может не знать. — Вы действительно заслуживаете наказания. Хаджиме громко вскрикивает, вздрагивает всем телом — чужая ладонь с звонким шлепком приземляется на одну из половинок. Подушечки жёсткие, цепкие, а тыльная сторона жилистая, с порезами от стекла, с костяшками сбитыми — Коко вспоминает руки, державшие злосчастные документы, и у него крышу рвёт от мысли, что они сейчас могут касаться его везде. Извивается и скулит, когда вторая ягодица получает с такой же силой. Следует третий раз — Коко стискивает зубы, мычит и булькает, словно секс у него впервые — стыдно признаться, что нравится. Томительно ожидать нового резкого хлопка, высекающего искры из глаз — пауза перед каждым последующим невыносимо долгая. Хотя, чего он скрывается? Если посмотреть сбоку, то всё по эрекции видно и без лишнего трёпа. Коконой молиться готов, чтобы пальцы хлёсткие эти толкаться внутрь начали или член обхватили. А шлепки всё продолжаются — Харучиё шумно выпускает из ноздрей воздух, наблюдая за тем, как наливается кровью бледная шелковистая кожа. Нет, ладно, может быть он и зол сейчас, но от их игры не отказывается. — М-м-м…пожалуйста, — выстанывает Хаджиме, расслабляясь окончательно. — Продолжайте. — Нравится, когда ругают? — то ли ревниво, то ли недоверчиво тянет Санзу, опираясь рукой о стол. — Мне всё нравится, — содрогается от очередного шлепка Коко, подаваясь назад, ближе к розоволосому, который уже расплавиться сто раз успел за эти минуты. — И руки твои, и шрамы нравятся, и наказания тоже, — говорит быстро, смущается, пусть в столь откровенной позе и ломаться — нонсенс. Эхом в разуме Харучиё гуляет то чёртово «нравится», он неустанно смакует и повторяет его, пока расстёгивает брюки. Если бы ты знал, Коконой, откуда те проклятые шрамы, то хвалить бы их не стал. Проникся бы жалостью, возможно, но она Санзу не нужна. А впрочем, пошли нахер эти обиды — реально перебор уже с мнительностью. Роняет их вместе со штанами на пол, приспускает бельё. Хаджиме ёрзает нетерпеливо, подсказывая, что пора бы поторопиться. И в самом деле надо бы — работы навалом, а документам — хана. Приспичит кому-то прийти, и будет ситуация карикатурная, но неприятная. Такого Коко никому лучше не видеть, пусть Бонтен — одна большая лодка, дрейфующая среди вечной мерзлоты и бесконечной череды смертей. Хаджиме отличается от остальных — пробрался живым в царство мёртвых, прижился. Он дышит часто, сердце судорожно бьётся, тело — кипяток, в который погрузиться бы полностью — Санзу чувствует пальцами, пока растягивает, что ему там явно понравится. Рука обхватывает шею, гладит, сжимает, дёргает на себя требовательно — Харучиё толкается нетерпеливо, даже привыкнуть не даёт особо. Под ним всхлипывают, сжимаются вокруг, хватаются за бумажки на столе, как за последнюю опору, дугой гнутся — перед глазами у Коко пелена стоит от того, как ему всё безумно нравится. Он пищит хрипло — ладонь всё придерживает тонкую шею — суматошно лепеча ерунду про шрамы, про руки, про чёртов голос, уже ничуть не стесняясь. Санзу шипит, становится внутри Хаджиме всё больше, всё быстрее. Пальцы нежданно выпускают кадык, перестают давить на трахею, почти нежно накрывают Коко внизу, часто, ритмично двигаются, и последний почти кричит. Ему скользко на столе, он не знает куда и как, он может думать лишь о венах на кистях Харучиё, о его наверняка растрёпанных волосах, о пушистых ресницах, о шрамах по уголкам рта, симметричных, пугающих, но манящих целовать, касаться пальцами, сыпать странными комплиментами. Очередной толчок ознаменован коротким «я скоро» — Коконой слышит, согласно подмахивает бёдрами, ощущая, как Санзу ускоряется до предела. Хорошо, что держится за стол, а не за спину, иначе бы уже пиджак порвал. Ноги подкашиваются, между ними — пучок оголённых нервов, между ними зарождается иная дрожь, самая томительная во всём процессе, вынуждающая стонать имя, просить ещё, просить быстрее, выхватывать широко открытым ртом порции кислорода, выпуская из себя жар. Коконой такой идиот — давно мельком на наркомана и психа с вечно сбитыми в кровь кулаками и со странными шрамами заглядывался, а сейчас тот втрахивает его в стол, глухо и редко стонет, словно отчего-то сдерживается. Да, он заглядывался на психа, у которого не глаза, а свинец от пуль и кровь на негативах. И стоны у него оглушительные до мурашек, пусть и негромкие.