Маленький фонарик в кромешной черноте

Экран телефона показывает без четырёх минут два ночи. Антон ускоряет шаг, потому что до квартиры, которую он снимает, даже на машине минут шесть — он точно не успеет, но стоит хотя бы попытаться. Вокруг ещё светло, поэтому нет причин для паники, но и для радости их тоже нет, а до выключения света всего четыре минуты. Ночное небо не чёрное — светло-синее, переливающееся белым из-за блеска луны, и это придаёт спокойствия, потому что даже когда — или если — потушат свет, луна всё равно покажет дорогу. Под её немым благословением идти будет не так сложно, не так опасно и не так боязно… Темнота — не единственное, чего Антон в своей жизни боится. Ещё одиночества, разбитого сердца, высоты, пауков, неизвестности, маньяков и замкнутых пространств. Боится, потому что теряет в них контроль и остаётся беспомощным и слабым. Он с шести лет не хочет чувствовать себя таким. Но темнота занимает на пьедестале ужасов первое место, потому что скрывает буквально каждую из этих вещей: беспощадна, жестока и неизведана. До выключения света остаётся три минуты. Антон приезжает в Город два дня назад. И ровно в тот момент узнает, что каждую ночь это место «тухнет». Из уст горожан звучит страшно, потому что они смотрят жалостливо, несчастно и немного безумно, говорят о том, чтобы Антон ни за что не оставался на улице после двух часов ночи, умоляют поверить им и прислушаться. Нет никаких причин не доверять, но есть обстоятельства, вынуждающие Антона задержаться. Он сворачивает с главной дороги сразу, как появляется возможность, потому что по центральной улице идти тревожно: ни единой души, ни одной машины, только кошка, вальяжно разлегшаяся на бетонной плите, и улитки, к этой же плите прилипающие по всему периметру, будто им мёдом намазано. Это странно, но Антон не хочет об этом думать. Он хочет прийти в съемную квартирку с жестким матрасом и закрыть глаза до самого утра, чтобы не проверять, чего так боятся все местные. Две минуты. До нужной улицы ещё три квартала, народу вокруг — никого, а в душе лёгкая паника, подкрепляемая чужими предосторожностями. Никто не говорит о причинах. Зачем свет тушат, зачем надо успеть вернуться до двух, из-за чего всем так страшно. Молчат. И от этого ещё хуже, потому что воображение рисует жуткие картины, потому что в городе наверняка бродит убийца или психопат, или городская сумасшедшая. А возможно, все разом люди просто суеверные, а фонари ведь гасят ночью всегда, особенно в таких маленьких городах, как этот. Ведь если никого нет — кому светить? На телефоне без одной минуты два. Антон не успевает, и это уже абсолютно точно, но луна всё ещё приветлива и красива, как и серо-синие оттенки вокруг. В этом дворе фонарей и нет, вообще света нет, кроме того, что струится из парочки окон старого панельного дома, но Антон уверен, что и без них вокруг не будет слишком темно, потому что под звездами видно тени деревьев, очертания подоконников, усыпанную мелкими камешками дорогу под ногами. Не так страшно всё ещё. Сердце успокаивается, убежденное мозгом, что всё хорошо, нет ничего опасного или смертельного в том, что придётся включить фонарик или чуть замедлиться, внимательнее смотря под ноги. Во дворе идеальная тишина, все окна в домах закрыты, а на детской площадке кем-то совсем недавно оставлен в песочнице одинокий грузовичок. Антон считает шаги, пока время отсчитывает минуты, и они синхронизируются тогда, когда телефон в последний раз мигает устрашающим «2:00». А потом гаснет всё вокруг. И дело не в отсутствующих фонарях, не в выключенном в квартирах свете, а в том, что мир буквально чернеет в один момент, не оставляя ни очертаний деревьев, ни закрытых окон, ни детского грузовичка с песком. Только что сияющая ярко и смело луна пропадает вместе со звёздами. Где находится горизонт — не распознать, где стоит дом — не ясно, куда исчезает всё вокруг… У Антона шум в ушах, сердце в пятках, и телефон в руке. Он судорожно жмет на кнопку, не различая, куда стоит смотреть, чтобы увидеть экран, но сколько не оглядывается — не появляется даже намека на яркость. Кажется, всё вокруг перестаёт существовать, потому что вокруг буквально ничего не видно, но подошвой ботинка отчетливо ощущаются те же камни, по которым он ступал всего минуту назад, а значит ничего не поменялось. Антон думает, что ослеп. Нет никаких ориентиров, куда ему идти, потому что понятие «прямо» размывается и теряет смысл. Если это чувствуют все незрячие люди, то Антон сопереживает им так сильно, что готов заплакать прямо сейчас. Впрочем, от леденящего ужаса он тоже готов заплакать. Время останавливается, как и пространство вокруг Антона, и он, не стыдясь и не зажимаясь, машет руками и делает осторожные шаги, прощупывая твердость под ногами. Как слепой котенок, даже просто, как слепой, он хватает пальцами пустоту, цепляется за воздух, ищет что-то, что даст ощущение реальности происходящего, но как будто бродит по пустой комнате с закрытыми глазами и всё никак не может добраться до стен. Ему не страшно — он в панике, потому что вокруг внезапно предаёт его: луна разбивает ему сердце, исчезая в одно моргание насовсем, и остаётся только одиночество, пожирающее нервы. — Здесь есть кто-нибудь? — у него никогда раньше не дрожал голос, но сейчас дрожит. Лепет испуганного Антона невозможно разобрать даже стоя в метре от него, и никто, следовательно, не откликается. — Кто-нибудь? — уже громче. Но никого всё ещё нет. А ещё не становится кислорода в лёгких Антона. Паника вытесняет его постепенно, не давая сделать нормальный вздох, и, пока он ещё может, Антон кричит снова. Ни звука открывающегося окна, ни вопросов, только монотонное шуршание листьев и тонкий, едва различимый свист ветра. В остальном сплошное «ничего». Они вместе с «никого» обступают Антона, сжимают его горло в тиски и не дают кричать, не дают позвать на помощь. Ноги не держат, руки трясутся, хватаясь теперь за собственные бедра, чтобы под пальцами было хоть что-то, и Антон чувствует, что вот-вот задохнётся, если не успокоится. Но это кажется невозможным. Антон думает, что ему пришёл конец трижды за двадцать секунд, и трижды сдаётся. Но проходит минута, и он всё ещё дышит, проходит две… А потом приходит понимание, что нет никакой гарантии, что проходят именно минуты, потому что это могут быть мгновения, секунды, часы… — Помогите, пожалуйста! — набирается он сил. «Никого» всё ещё ни на шаг не отходит. — Кто-нибудь, помогите мне! — Я задыхаюсь. — Пожалуйста! — Прошу, хоть кто-нибудь. Он кричит, напрягает связки так отчаянно, что они, кажется, вот-вот лопнут, и вместе с ними лопнет Антон, потому что он едва успокаивает пульс, отдающийся горячей пульсацией под кожей через каждую венку, каждую артерию. Ответом всё ещё звучит тишина, и Антон не замечает как, но он плачет, потому что слишком страшно, слишком неправильно всё это. Он этого не ожидал. — Помогите… — говорит он в себя и втягивает носом влагу, потому что впадать в истерику ещё хуже, чем просто бояться. Его слёз не слышно, потому что он давно не ребёнок, высвобождающий эмоции через крик, но глаза влажные, а солёные капли выскальзывают из уголков так медленно, что их путь легко отследить на коже. — Тише! — раздается в блаженной тишине, как что-то не меньше, чем чудесное. Антон подрывается на звук, спотыкаясь о камни, падает, царапается ладонями и счесывает под джинсами коленки. Но на это плевать. Он снова рвётся вперёд, пока ещё помнит, откуда это «вперёд» слышится. Слово. Чьё-то, безликое, неизвестное, звучит благословением, в которое Антон цепляется ногтями, но под ними снова остаётся только пустота. — Помоги мне, прошу тебя, кажется, — он сбивается, задыхаясь, — кажется, у меня паническая атака. Произнесённая вслух, эта фраза больно ударяется о рёбра, и без того крепко сжавшиеся вокруг несчастных лёгких. И Антон, тоже несчастный, снова тянет руку вперёд — вылитая картина эпохи ренессанса с таким же выражением безысходности на лице. — Пожалуйста, где ты? Где вы? — он надеется, что чем громче спросит, тем раньше снова услышит спасительный голос, ведущий его маяком. Но незнакомец молчит, будто каждое слово стоит ему титанических усилий или собственной жизни, и совсем не помогает. — Не кричи, — тихо просит голос, — пожалуйста, будь тише. Я здесь, иди сюда, просто иди ко мне. Антон сглатывает облегчение, отпускает панику, и страшные «никого» и «ничего» отступают на пару шагов, чтобы раствориться в бесконечности. Появляется «кто-то». Голос, зовущий его, звучит едва слышно, но, кроме него, вокруг ни одного другого звука, поэтому не услышать или не разобрать нельзя. Антон не говорит ни слова, как его и просили, только неуклюже и медленно движется наощупь вперёд. — Я здесь, я прямо здесь, давай руку, — едва не шёпотом. Звук мягкий, обеспокоенный, завернутый в оболочку сострадания и такого же, как у Антона, страха. Он не дрожит, но слышится так, будто хозяин этого звука вот-вот пропадёт, как прикрученная до самой минимально слышной единички громкость. Антон не хочет, чтобы он пропадал. И сам пропадать не хочет. — Просто иди вперёд, скорее, я прямо здесь. Голос становится ближе, как будто до источника остаётся идти совсем чуть-чуть, но без ориентира и без времени эти шаги растягиваются на непреодолимые мили. Будь это пустыней, Антон бы уже умер давно. — Давай, ты рядом, ты почти на месте. Хочется знать, слышит ли незнакомец Антона, шаги которого обрамляются треском камешков под подошвами, или просто верит в то, что он идёт к нему. Но ещё больше хочется поймать уже чужую руку, чтобы коснуться чего-то осязаемого, кроме земли и себя. Антон идёт, каждую секунду надеясь прощупать кожу неизвестного человека, дотронуться до незнакомца хотя бы кончиком пальца. Но его всё нет и нет, как будто этот голос, шепчущий где-то совсем близко, — иллюзия, сумасшедший бред, который Антон выдумывает сам. — Ты настоящий? — не сдерживает он вопрос, вырывающийся случайно. Если Антон чего-то и не хочет, так это знать правдивый ответ. — Да, я настоящий, я прямо здесь. Ну же. В словах почти сквозит отчаяние, и Антон представляет себе картину, в которой к нему тянут руку точно так же, как делает он, пытаются ухватиться за заблудшую в потёмках душу. Антон верит, что у него чистая душа. Он никогда намеренно её не порочил. — Ты уже рядом, очень рядом, давай же, ско… …рей. Давай скорей. Скорее, Антон, иначе случится что-то плохое. Плохое, потому что громкое. Потому что неожиданное. И потому что в нём нет ничего от взволнованного голоса где-то рядом, прямо перед Антоном. Звуков становится больше в один момент, но это не радостно. У Антона за спиной что-то шуршит, а потом трескается, как мамина любимая статуэтка в виде кошечки, когда он сбил её мячом, и по позвоночнику бежит сороконожка, каждая лапка которой ощущается иглой. Незнакомец молчит, будто и правда фантазия, испугавшаяся реальности, а за спиной громкость всё нарастает с каждой секундой, набирает оборот, обрастает плямкающими, кряхтящими, жужжащими звуками. Но это всё ещё что-то неразличимое. Время отмирает, ускоряя обороты. — Сюда, беги! Быстрее! Голос словно режет темноту, выстраивая маршрут, и Антон пытается ему следовать, но ударяется обо что-то лбом, не успевая выставить ладони. На ощупь это бетонная стена, и это точно не человек, к которому нужно было прийти. — Где ты? Господи, где же ты? — в пустоту спрашивает Антон. Нечто из всех возможных звуков заглушает всё вокруг, надвигаясь на Антона, и он чувствует себя парализованным, потому что в этом грохоте не слышит своего незнакомца и больше не знает, куда идти. Перед глазами не проносится жизнь, потому что перед ними кромешная темнота, но под веками несётся ощущение смерти. — Здесь, сюда! Он не понимает уже — куда, но ему этого так хочется. Надежда по одному пальцу отпускает Антона от себя, и он хочет уже просто стечь на землю, впитаться в неё и ничего больше не бояться. Но незнакомец зовёт снова и на секунду после этого — крошечную, едва успевшую случиться — в грохот снова вторгается тишина. А потом что-то мелькает чудесным, белым, маленьким бликом чуть левее Антона, и гаснет стремительно. Но этого хватает ещё не отошедшей далеко надежде, чтобы броситься в ту сторону, спотыкаясь по пути, и врезаться со всего разбегу в чьё-то тело. Осязаемое, настоящее, реальное, существующее. Антон сплетает с кем-то пальцы так крепко, что этот союз не разрежет, кажется, даже пила, если пилить руки часами без остановки. Антона дёргают в сторону, вжимая в себя, и, чуть отклонившись машинально, скрипят тяжёлой дверью. Закрывающейся. — Всё хорошо, — выдыхают на ухо. Больше не страшно, потому что незнакомый голос совсем рядом, и рука Антона чувствует и тяжелую, холодную дверь, и дрожащую в хватке руку. — Спасибо, — тоже на ухо и тоже тихо. — Не отпускай, — просит незнакомец, и Антон слушается. Они идут в кромешной темноте, в обстановке которой ничего не меняется, но Антон больше не боится, потому что всё хорошо, потому что «кто-то» есть рядом, и этот «кто-то» такой же, как он. Ладонь человека перестаёт дрожать, только когда они останавливаются. Антон, всё ещё держась за чужую руку, поднимает свободную вверх и ощупывает стену. Ручка двери обжигает холодом. Но помимо этого, на ней ощущается завязанный в узел атлас. Ленточка от узла ведёт дорожкой куда-то вниз, скорее всего, к самому незнакомцу, и Антон дышит тяжело, потому что только теперь осознаёт: они внутри, в безопасности, где-то, где темнота не важна и не имеет власти. — Осторожнее, сразу на входе две низкие тумбы выпирают, не спеши, — предупреждают прежде, чем дверь открывается шире. Они входят медленно, осторожно, щелкают за собой замком, и Антон чувствует носком ботинка первую тумбочку, ползет им дальше, пытаясь представить её форму и цвет. В квартире свободнее, дышится легче. Тут стоит ровная умиротворяющая тишина и пахнет краской. — Кровать перед нами, — говорит незнакомец, и они синхронно наклоняются, трогая её поверхность. Хозяин укладывается первым, Антон сразу за ним. Они даже не снимают ботинок, потому что это долго одной рукой, а расцепляться страшно. Антон дышит незнакомцу прямо в лицо и чувствует на себе такое же дыхание. Они в порядке. Всё хорошо. Прямо сейчас они пережили ночь. Точнее, Антон пережил ночь благодаря загадочному незнакомцу. И Антон не знает ещё, чего это спасение стоило. А незнакомец знает, потому что потратил на Антона свой единственный свет. Но он не жалеет: он для этого и хранил его, хотел спасти жизни. Пусть не одну, а все, пусть не так и не в это время, но цели он достиг, и это было правильно. Поэтому неважно, что вышло в итоге. Неважно, что без незнакомца по имени Арсений фонари не включатся в Городе больше никогда. Важно, что два человека, один из которых не заслужил забвения, сегодня вместе встретят рассвет. Важно, что в этот раз темнота больше никого не напугает.