Ведьма

      Вечерело. Лесная чаща, только покрывающаяся холодным мраком сумерек, больше не внушала благоговейный трепет перед мощными силами природы. Арсений устал, видит бог, он бы всё отдал сейчас за тёплое ложе и бесхитростный ужин. Но он, несмотря на свои навыки охотника и следопыта, не имел ни малейшего понятия о том, где сейчас находился и сколько еще предстояло идти.       Откуда-то издалека послышался шорох. Мужчина с тревогой прислушался — уж не волки ли решили наведать его в такую пору? Ускорив шаг, он вышел на небольшую опушку, дорога от которой вела в еще более непроглядную глушь. Выбор незавидный, но отец всегда учил его даже из двух самых темных зол выбирать меньшее, поэтому охотник без раздумий пошел вслед за тропой.       Сейчас с трудом вспоминалась Арсению цель его путешествия — страх и тревога били в голову так, что инстинкт выживания довлел над основными мыслями. Но где-то там, на подкорке, маячили заветы отца найти ближайшую деревню и выведать, что за мор ходит окрест, что и людей, и скот валит без разбору — и если у людей хворь проходит, то коров не счесть сколько сожгли уже за оградой. И никто из их знахарей болезнь таинственную не ведал, будто проклятье какое боги послали за грехи человеческие.       Так и отправили Арсения, как одного из самых опытных да сильных, к соседям наведаться, да совета и помощи испросить. Но одно на пути стояло — глубокая непроходимая чаща, что их деревню от других отделяла. И сколько бы поколений местных жителей ее в свое время не исходило, труден был путь и тернист, да еще сказывали всякое, будто бы странные вещи там порой происходили, а старшие так вовсе говорили, что нечисть в тех лесах водится и души неопытные к себе приманивает.       Арсений был человек смелый, открытый и достаточно на веку повидавший — ему днесь двадцать семь зим стукнуло, так что он только двух вещей боялся — незнания да диких зверей, ибо одно на другое шибко походило и бессилен был человек пред обоими. А мир Арсения был маленький мир, но это ничего, ему хватало. И вот пришлось ему нынче с двумя своими страхами встретиться, но храбрился мужчина, путь продолжал, как родные наказали, а у самого сердце билось бедное как заполошное.       Шел так охотник несколько часов и красиво ему вдруг стало — страшно, но красиво, как только с тропинки в небольшую изумрудную рощицу пришел. Сверкали здесь своей таинственной синевой сосны, ели и дубы, свежим полынным запахом уставших путников приманивая.       — Всё-таки могучая в наших краях природа, завораживающая — подумалось ему, да и местность уже походила на ту, что отец описывал.       Хотел было Арсений уже нужной дорогой справа от рощицы пойти, как вдруг увидел невдалеке домик — ладный такой, маленький деревянный домик с изразцами и печкой — всё, как полагается.       Надо же, — подумал Арсений, — кому это в такой глуши понадобилось жить. Уж не чудищу же лесному тут вздумалось хоромы резные построить, вот родным была бы потеха!       Постоял мужчина в раздумьях и из праздного, нагулянного за долгие дни однообразной дороги любопытства решился посмотреть на диковинный дом поближе, а, если повезет, то и у хозяев дорогу спросить. Что-то смутное внутри него противилось, да кто же будет себя слушать, когда такие чудеса на белом свете творятся? Да и Арсений был человек храбрый, душа у него была крылатая, и не к девушкам красным да звону монет стремилась, а к землям дальним, неведомым. Любит жизнь таких людей, но сколько же испытаний готовит, вот и Арсения не миновала.       Подошел мужчина к дверям, постучал звонко о дубовую поверхность, да не ответил никто. Постучал еще раз — тишина.       Что же — я не разбойник какой, напрашиваться не буду, — только подумал, как отворились хоромы и увидел Арсений перед собой юношу совсем еще молодого, высокого, да статного, точно из знатных. Кудри у него даже впотьмах золотом отливали, а глаза зеленым сверкали, словно в них вся чащоба разом отражалась, да обратно уже никогда не возвращалась.       — Здравствуй, молодой человек, скажи, не ты ли хозяин дома? Мне бы дорогу узнать, что в ближайшую деревню ведет, а то заплутал я немного. — пораженный на минуту неожиданной встречей, произнес Арсений.       Посмотрел на него юноша как-то странно, но быстро поправился и приветливо улыбнулся: — Отчего же не подсказать, подскажу. Я эти леса хорошо знаю, сам недавно из тех краев приехал, куда ты путь держишь. Ты проходи, не стесняйся, угощу тебя трапезой горячей, да ночлег предоставлю, ты, небось, устал с дороги.       Подозрительно это, к незнакомцу на ночлег оставаться, но я уже и ног не чувствую, да и что этот барчонок мне сделает, не убьет же, а коли и задумает, то я быстрее и сильнее — подумалось Арсению.       — Спасибо тебе за радушие, меня Арсением звать, я охотник местный, а ты кто будешь? — спросил мужчина.       — А я из барских, с князем мы дальняя родня, а зовут меня Антоном, я лекарское дело немного знаю, вот и приехал в старый батюшкин дом травы пособирать, все, чему бабушка учила, вспомнить, может чем и полезным буду селению нашему. — всё не сводя глаз с Арсения, произнес парень.        — Ну что же нам на пороге стоять, пойдем в дом, у меня уже и каша готова - приглашающим жестом поманил Арсения внутрь Антон.       Это он без женщины, да без прислуги сам стряпает да за домом следит? Эка невидаль. А походка какая плавная, и фигура — точно как у девицы. Что-то здесь не то, матушка бы сказала, что ведьма или какая другая нечисть, но я в эти сказки не верю, да и не выглядит он до чужих душ охотником — с легкой опаской подумал Арсений.       Рассматривал мужчина хозяина своего радушного да и не заметил, что больно долго смотрит. А ведь красивый он, барченок-то этот, хоть и чудной. Даже слишком красивый, ну точно девица. И ресницами хлопает, смущается, ну что за диво!       — А ты, Арсений, наверное, у себя завидный жених. А ли с семьей уже? — немного покраснев, спросил Антон.       — Нет у меня никого, а коли я и женат, то на ветре осеннем да на запахе походного костра — всю жизнь любо мне в дороге провести, как помогу нашей деревне с хворью расправиться, так сразу же уеду куда глаза глядят, мал мне мой мир, до скудного мал и это всё, что я знаю. — на этих словах у Арсения аж глаза загорелись, до того весь подобрался и преобразился, смотря куда-то будто сквозь Антона.       — Интересный ты, Арсений, иной о семье печется, да малых детках и хозяйстве, а ты — о дальних странах. Широкая у тебя душа, крылатая. — произнес Антон, хитро смотря на охотника из-под ресниц.       — Правду говоришь, душой-то я уже давно не здесь, а в деревне надо мной посмеиваются, иногда чуть ли не за юродивого принимают, только за силу мою и навыки считаются, но я-то не дурак, все их помыслы как сквозь водную гладь вижу — с жаром заговорил Арсений, будто сам с собой беседу вёл.       — А ты их не слушай, охотник, такой ладный молодец, как ты — и юродивый! Вот уж насмешил! Выпьем-ка лучше браги за края дальние, славные — ласково проговорил юноша.       – Что же, от браги не откажусь, коли предлагаешь — согласился охотник, да только сейчас приметил, как хорошо барские хоромы обставлены — на полатях шкуры мягкие, по стенам узоры причудливые, на столе скатерть белоснежная расшитая, вот только красного угла нет.       Он же здесь недавно, может, и не завел еще — успокоил себя охотник.       — О чем это ты задумался, Арсений? — лукаво спросил Антон.       Мужчине вдруг показалось на миг, что глаза у того зеленым пламенем полыхнули.       Нет, что-то здесь нечисто. Барский сын, один, посреди лесной глуши, да травами какими-то занимается. Точно Ведьма.       — А тебе не одиноко всё по лесам ходить, а, охотник? Поди даже таким странникам, как ты, а всё равно людского тепла хочется. Да и лицом ты пригож, и телом силён, любая девка бы за удачу посчитала, а ты всё один.       — Девкам любовь нужна, да ласка, а бесчестить я никого не намерен, воспитали не так.       — Ну а была бы не девка, обесчестил бы?       — Ты о чем это… — но договорить Арсению не дали, бесцеремонно заняв его колени хрупким телом.       — Я тебя сразу приметил, — приговаривал Антон, покачивая бедрами и потираясь о крепкое тело охотника, — такой суровый, хмурый, а глаза ясные, точно впервые эту грешную землю видят, — ты мне сразу люб стал, захотелось прибрать тебя к рукам и никуда больше не отпускать, чтобы только мое имя на языке вертелось и только на меня смотрел, чтобы был я тебе и женой и мужем, и сестрой и братом, и отцом и матерью, — чего молчишь? Испугался?       — Так ты здесь — ведьма — прошептал Арсений, ахнув, совсем не так его чресла на хтонь подземную откликались, ой, не так. И сам не заметил, как руки на бедра ведьме положил, держа крепко, будто и правда всё сказанное силу обрело.       А ведьма красивая. Арсений ее сейчас только получше разглядел. И нос изящный с родинкой, и глаза яркие и умные, но отчего-то печальные, и кудри мягкие, и запястья тонкие — была бы ведьма девицей, может и нарушил бы Арсений свои заветы, бог его знает.       — Ты… Не дури, не по-христиански это, мужеложством заниматься, у нас такое не принято — проговорил Арсений сквозь зубы, когда ведьма начала его в шею целовать, да так, будто терпела целую жизнь, да только сейчас дорвалась.       — Не могу, не могу отпустить, поцелуй меня, мой хороший — прошептала ведьма, ладонями узкими лицо Арсения обхватывая, да где попало целуя. Вроде и нечисть, а касания такие бережные, обжигающие, ласковые, уж не наваждение ли это всё?       — Ты меня опоил чем-то?       — В браге той ничего, кроме хмеля не было, это ты сам ко мне ластишься, не противен я тебе, охотник, нравлюсь — промурлыкал Антон, проворными пальчиками расстегивая рубашку Арсения.       — Ты меня на полати отнеси, охотник, руки у тебя сильные, удержишь — прошептала нечисть, крепко вцепившись в мужчину, не отцепишь.       Не понимал Арсений, почему он этим чарам противостоять не мог. Красивая ведьма, ласковая, но бесчестить, да еще и мужчину? Раскаянием мучался, да только руки нежные его так тепло обнимали, а губы алые такие срамные вещи шептали, что не устоял мужчина, подхватил ведьму, как пушинку, за худые бедра, да повалил на ложе, собою накрывая.       Ведьма под ним лежала расхристанная, еле дышащая, словно к чему-то готовилась, а глаза с такой нежностью смотрят, будто и впрямь полюбился ей Арсений.       Охотник смотрел в эти глаза долго, так долго, что уже и себя в них не видел, так они его заворожили. И такую красоту все нечистью зовут, сторонятся? Милое создание, трепещущее, такое только целовать, да ото всех беречь, чтобы не дай бог не увели.       Не успел Арсений подивиться мыслям своим, как обнажил Антон перед ним тело свое — красивое, как он весь, изящное, бледное — воистину барский сын, даром, что не светится.       Кинулся Арсений его целовать в беспамятстве, точно кто ему рассудок помутил, да только не ведал мужчина, что познает он страсть греховную, всепоглощающую, как привязывает ведьма его к себе невидимыми путами, делает своим, а он и рад себя в жертву созданию темному принести.       Антон под ним стонет, руками сильнее к себе за темные вихры прижимает, по плечам сильным пальчиками водит, ласкает, хоть и сам как в горячке мечется от жара.       Арсений бледную грудь выцеловывает, всё ниже по фарфоровой коже спускается, к самому заветному, взять ведьму хочет, сделать своей раз и навсегда.       Антон ему подставляется, выгибается, помогает из завязок замысловатых выпутаться, будто и правда для него одного всю жизнь себя готовил. Арсения такая отдача распаляет, он уже чуть ли не рык звериный издает, видя бледные ноги, за него, как за спасителя, цепляющиеся.       — По… помоги, покажи, как, я не ведаю — хрипит Арсений, гладя чужой впалый живот.       — Глупенький, я для тебя уже давно готов, бери же то, что по праву твое — шепчет Антон ласково, тыльной стороной ладони по щеке охотника проводя.       И Арсений берет жадно, двигается размашисто, впечатывается в хрупкое тело, руками чужие кисти нащупывает, переплетает, сам не понимая, какому чувству повинуется.       — Аах, да, мой хороший, не сдерживайся — стонет Антон, Арсения глазами горящими поедает, губы пересохшие облизывает, не выдерживает и целует охотника глубоко, довольно причмокивая и руками лебедиными за шею обхватывая.       – Хочешь от меня детей, хочешь? — рычит на ухо ведьме Арсений, рвано выплескивая теплое семя в узкое лоно. Детишки от ведьмы наверняка получились бы прехорошенькие - миловидные, нежные да кудрявенькие.       — Даа, да, от тебя хоть смерть — стонет не своим голосом Антон, содрогаясь в выламывающем внутренности удовольствии и крепко прижимая к себе охотника за голову.       Одевался мужчина в тишине. Неловко было, что такая невидаль с ним произошла, а еще странней ему видилось то, что теплую ведьму поутру отпускать не хотелось. Притянуть бы к себе за русые локоны, да так всю жизнь при себе и держать. Вот только не поймут его в деревне, если он с такой женой к матушке с батюшкой на поклон придет.       — Ну вот ты и обесчестил красну девицу, а говорил, что воспитали не так — хихикнул Антон, а свет глаз-то погрустнел, видя охотниковы молчаливые сборы.       Арсений повернулся к своей ведьме, посмотрел на нагую бесстыдницу строго, а во взгляде нежность плескалась, будто что-то невыразимо прекрасное посреди лесной тьмы увидел.       — Ты ведь и не девица, да и я тебя разве ради грешных утех…       — А ради чего? Неужто влюбился? — рассмеялась зеленоглазая чертовка.       Арсений посмотрел серьезно, на короткий миг будто задумался, а после как притянул к себе блудницу, да прошептал в искусанные уста:       — Может, и влюбился, — а потом поцеловал крепко, сжимая в руках дрожащее тело, будто всё не мог насытиться.       — Так что же, — зарделся нежным румянцем Антон, — куда теперь путь держишь?       — Сперва нужно родным с хворью подсобить, а уж ты меня не обидишь, нужные травы подскажешь, а коли не подскажешь, залюблю тебя здесь до смерти, живым от меня не уйдешь, — жарко прошептал Арсений, выцеловывая костяшки смеющейся ведьмы.       А доброму человеку грех не помочь.