Три декабря отчаяния

      После олимпиады их пути совсем расходятся. Женя больше совсем не появляется на соревнованиях, тренируясь лишь для себя и продолжая числиться в сборной лишь формально. Этери, напротив, уходит в работу с головой, с каждым годом становясь всё более успешным и востребованным тренером. Вслед за Липницкой зажигается звезда другой её ученицы — Жени Медведевой, а потом и Алины Загитовой. И благодаря такому стечению обстоятельств, Евгений исчезает из жизни Этери почти полностью, но вот она периодически продолжает напоминать о себе, фигурируя на многих соревнованиях как тренер фаворитов и победителей. К слову, Плющенко, несмотря на собственные слова о том, что им не стоит общаться, все эти годы пристально следит за её подопечными, пишет им тёплые слова в социальных сетях и открыто желает победы. И, пожалуй, это минимальная степень соприкосновения, при которой им обоим почти не больно.       Хотя, была во всём этом отстранённом нейтралитете странная история, когда Евгений в письменном формате, даже без личной встречи, предлагал Этери вакансию в своей строящейся академии, и в последствии точно так же письменно получил лаконичный отказ. Но эта история, благодаря такому отстранённому и посредственному общению, не получает какой-либо огласки и быстро забывается.       А в целом… каждый из них живёт своей, отдельной жизнью. Он — строит собственный каток и занимается на нём с малышами, желающими стать известными фигуристами и фигуристками, и лелея надежды на большое и светлое будущее известного тренера. Она из года в год собирает медали… и своё сердце по кусочкам после ухода ведущих звёзд, которые были для неё едва ли не роднее собственной дочери. Он тренирует собственного сына, пока она принимает решение перевести свою дочь в танцы на льду, и переживает не самые лучшие времена, тяжело воспринимая уход сначала Юли, а затем и Жени.       Жизнь продолжается. У кого-то светлая и беззаботная, у кого-то не совсем, но прошлое уже почти не беспокоит обоих. Разве что в бессонные ночи, когда подумать больше не о чем.

Декабрь 2019.

      В коридорах Хрустального ни души. Так, что и не скажешь, что это место — одна из самых известных и популярных ледовых арен в Москве, о которой слышал каждый. Шаги будто бы отскакивают от поверхности пола, раздаваясь жутким гулом в ушах, смешиваясь со стуком собственного сердца. Несмотря на то, что с момента их последней личной встречи утекло слишком много воды, ему по-прежнему страшно и волнительно. Он не исключает возможности, что стоит только взглянуть в строгие карие глаза — слова встанут комом в горле так, что не выйдет даже поздороваться. Понимает, что вероятность её отказа на его предложение слишком велика. Но всё-таки его существование в последние годы так серо и безысходно, что попробовать что-то изменить однозначно стоит.       Она заполняет какие-то документы, когда вдруг слышит звук приближающихся шагов. И этот звук её ни капли не удивляет и не пугает. Мало ли, Дудаков разгуливает по коридорам в поисках своих технических принадлежностей. Или Глейхенгауз снова вдруг поймал очередную странную идею и на всех парах несётся к начальнице, чтоб поделиться новой программой, придуманной специально для Алины Загитовой.       Удивляется она лишь когда слышит стук в дверь. Потому что в их давно сложившемся коллективе такими нормами поведения уже давно никто не пользуется. Дудаков просто заглядывает в кабинет, лишь потом спрашивая можно ли зайти, а Глейхенгауз влетает на крыльях вдохновения, и вовсе наплевав на правила приличия, даром что из интеллигентной семьи.       Поэтому неуверенное постукиваение по дверному косяку повергает её в шок, и Этери больше не остаётся ничего, кроме как оторвать взгляд от бумаг и сказать, громко и чётко заветное «войдите». Ровно через секунду она пожалеет, что это сказала. Пожалеет, что вообще оказалась на работе в это время. Потому что в её кабинет, несмело переминаясь с ноги на ногу, войдёт никто иной как Евгений Плющенко собственной персоной. Чуть постаревший с той самой олимпиады в Сочи и, кажется, уставший и испуганный. А в целом, всё такой же, что и почти шесть лет назад.       — Здравствуй, — приветствие выходит у него сдавленным и неуверенным, а сам он так и остаётся стоять у двери, не рискуя сделать ни на шаг больше.       — Ну здравствуйте, Евгений Викторович, — совершенно спокойно выдаёт она, снова опуская безразличный взгляд в бумаги и продолжая уже не глядя на него. — Если вы по поводу приглашения работать в вашу академию — не стоило утруждать себя визитом ко мне, мой ответ не изменился.       — Нет, я по иному вопросу, — отвечает ей Плющенко, уже на этом этапе начиная жалеть о своём решении прийти к ней со своей идеей лично и понимая, что ничем хорошим такая инициатива скорее всего не закончится.              — Внимательно слушаю, — так же не поднимая взгляда и со скучающим видом вырисовывая на ненужной бумаге какие-то узоры, ответила Тутберидзе.       — В общем-то… я тут подумал… мы могли бы сотрудничать.       — Я только что озвучила свою позицию относительно этого, — пожала плечами Тутберидзе, перечеркнув что-то на листе, и этим жестом будто бы проиллюстрировав твёрдость и непоколебимость своих намерений.       — Нет, ты не так поняла… У тебя есть Хрустальный и твои золотые девочки: Алина Загитова, Алёна Косторная, Александра Трусова… у меня немало связей в мире фигурного катания, множество знакомых по всему миру и собственная академия.       — Не вижу никакой связи кроме отношения всего перечисленного к одному виду спорта.       — Я прекрасно понимаю твою позицию и почему ты отказалась работать у меня…       — Да ты что? — хмыкнула Тутберидзе скомкав лист, на котором рисовала, и принявшись внимательно изучать следующий. — Три года с моего отказа прошло, а ты пришёл мне сообщить, что понял наконец почему. Как мило…       — Не паясничай, пожалуйста, — чувствуя, что не сможет выдержать её издевательско-спокойного тона, попросил Евгений.       — Мне кажется, мы не в тех отношениях, чтобы ты мне указывал как стоит себя вести, — спокойно подметила Этери, поставив внизу листа свою подпись и по-прежнему не глядя на собеседника.       — Я о том, что мы могли бы просто… дружить школами что ли, не знаю как это объяснить. Например, твои девочки приходили бы выступать на мои шоу, мы вместе бы проводили какие-нибудь мастер-классы, обмены мастерством…       — Всё сказал? — поинтересовалась Тутберидзе, и вовсе встав со стула и повернувшись к нему спиной. — Если да, то, надеюсь, путь к выходу из здания ты запомнил.       — Да посмотри же ты на меня! — не выдержал Евгений, повысив голос. То, что она говорила с ним как с пустым местом, знатно его напрягало.       И эта просьба стала первой и единственной за сегодня, которую Этери исполнила. Наконец повернувшись к нему лицом, она посмотрела прямо ему в глаза, причём так, будто бы хотела взглядом убить, не меньше.       — Легче стало? — хмыкнув, поинтересовалась она, снова присаживаясь на стул и закидывая ноги на край стола.       — Стало, — с вызовом ответил Плющенко, наконец приближаясь к ней ровно на шаг. — Я понимаю твой отказ тогда, в 2016. Тебе хотелось укрепиться в роли лучшего тренера страны, работать не на моё имя, а на своё собственное. И это получилось. Весь мир знает Этери Тутберидзе, с чем я тебя, конечно, поздравляю. А теперь я понял, что мы могли бы сотрудничать, при этом каждый развиваясь по-своему и сохраняя автономию…       — Ничего ты на самом деле не понял, Жень… — выслушав его предложение до конца, устало выдохнула Тутберидзе, и здесь Евгению показалось, что в ней прискочила та самая Этери, которую он знал в 2014: более мягкая и открытая. Как минимум, пропал этот ледяной тон и она наконец-то назвала его не полным именем…       — Так объясни, — в отличие от неё устав говорить полузагадками и надеясь получить положительный ответ, снова вспылил Плющенко.       — Я не буду с тобой сотрудничать. Потому что нам с тобой не стоит общаться. И это даже не моё мнение.       — Подожди… — кажется, наконец-то начинает понимать Евгений. — Весь этот цирк, все концерты из-за того, что произошло в 2014? Этери, это же смешно. С тех пор прошло столько лет… всё изменилось, мы с тобой изменились.       — Считай моё поведение одним из таких изменений, — чуть улыбнулась Этери, быстро сменив выражение лица на почти безразличное. — И раз ты сам сказал, что всё изменилось — было очень глупо с твоей стороны рассчитывать на то, что я приму тебя с твоим, будем откровенными, абсолютно бредовым предложением, с распростёртыми объятиями.       — Мы совсем другие, но мы можем попробовать снова выстроить нормальное общение, в этой новой реальности, с новыми нами, — продолжал добиваться своего Евгений, как ему казалось, нащупавший ту ниточку, которая привела бы его к желаемому результату.       — Если не получилось с теми нами, с этими не получится тем более. Ты ведешь бессмысленный диалог. Всего хорошего, выход там, — улыбнувшись так, что эта улыбка больше походила на хищный оскал, произнесла Этери, для пущей убедительности ещё и показав рукой направление к выходу.       И здесь Евгений понимает, что это и впрямь конец их диалога. Что приходить сюда и тем более, надеяться на положительный ответ со стороны этой женщины было самонадеянно и безрассудно. И единственное что ему остаётся — не ухищряться, а сказать всё, что он думает и чувствует прямо сейчас.       — Прости, — срывается с его губ такое простое слово, от которого Этери просто хочется застрелиться. Потому что он говорил это в её адрес уже не единожды, а следом всегда шли оправдания и бессмысленный лепет. — Прости, правда, я был и остаюсь таким дураком… Я и в 2014 поступил отвратительно. Мне казалось, я поступаю благородно, но лишь недавно я понял, что на самом деле я настоящий трус. Я выбрал вариант, который просто был наиболее удобен и не принёс бы мне дополнительных проблем. Я испугался. Гипотетически возможного бракоразводного процесса, того, что Яна может запретить мне общаться с сыном, затаскает по судам, обдерёт как липку в финансовом плане. Испугался всего того, во что могло бы вылиться наше общение. И спрятался в свою раковину, убежал от проблем, оставив тебя справляться с чем-то не меньшим самостоятельно. Но я хочу всё исправить, попробовать выстроить общение, сотрудничать, не допускать больше промахов и ошибок…       — А я не хочу, — не дав ему завершить свою исповедь, отрезала Этери. — Помнишь, в 2014 году мы с тобой поспорили: откатает ли Липницкая и командник и личные соревнования? Ты проиграл, а спорили мы на желание, поэтому, будь добр, выполни моё — оставь меня в покое. И клянусь, если ты не прекратишь капать мне на мозги своими извинениями — я буду вынуждена позвать охрану.       После этих слов он почти готов принять поражение, напоследок окидывая взглядом кабинет и её саму. В глаза бросается одна деталь — её светлые волосы, некогда бывшие тёмными, а вслед за этим в памяти всплывает один совершенно дурацкий разговор и, казалось бы бессмысленная фраза: «Даже если бы ты сказал, что всё происходит так, потому что блондинки нравятся тебе больше брюнеток, это выглядело бы логичнее».       — А ты была права тогда, в 2014, — вдруг срывается с его губ. — Цвет волос и правда имеет большое значение. Но ты не угадала с моим предпочтением. Я терпеть не могу блондинок, потому что жизнь показала мне, что все они — невыносимые стервы.       — Что, даже твоя жена? — усмехается Этери, ничуть не задетая его выпадом.       — Она — в первую очередь, — на выдохе произносит Евгений, наконец собираясь покинуть ставшее невыносимо душным помещение.       — А можно я тоже задам тебе один вопрос? — вдруг прилетает ему в спину и он даже не верит своим ушам, на пару секунд думая, что принимает желаемое за действительное. Но всё же, разворачивается и кивает. — Почему ты живёшь так, как будто бы уже умер?       Она имеет в виду слишком многое. Его заявления об желании принять участие в олимпиаде 2018 с абсолютно убитой спиной, попытки наладить с ней отношения, этот самый визит, что ещё не завершён. Но не знает как чётче сформулировать свой вопрос. Так, чтобы он не понял, что все эти годы она всё же интересовалась его судьбой, но чтобы посыл «неужели тебе совсем не больно: ни физически, ни морально, неужели ты не боишься сделать себе ещё хуже, разбередить старые травмы и душевные раны?» сохранился.       Он понимает её, но не уверен в своей правоте. Да и в целом больше не хочет откровенничать. Её подчёркнутая, а в некоторых местах очевидно наигранная безразличность отбивает всё желание говорить искренне. Ему тоже неприятно: он старается, подбирает слова, изливает душу, признаётся в собственной слабости, а в ответ ему всего лишь указывают на дверь. Поэтому в ответ он лишь улыбается, но улыбка получается какой-то натянутой и неестественной, а после наконец выходит из кабинета, исполняя её просьбу.       Этери откидывается на спинку кресла и громко выдыхает. Этот разговор на деле оказался сложным не только для Евгения. Он убил их обоих. Но в этой игре, к счастью, или к сожалению, есть победители и проигравшие. И она, очевидно, занимает первое место и здесь. Ей тоже больно. Тоже хочется кричать и доказывать свою правоту. Но она сдержалась. Она справилась. Победила.