свирели

чёрт бы побрал этот лагерь в лесисто-болотистой местности, где серёже нравилось безумно и который сейчас его губит, чёрт бы побрал сонных вожатых, не успевающих за баламутными детдомовцами бегать, чёрт бы побрал их пустые предостережения не лезть в лес в одиночку, чёрт бы побрал бабкины легенды, что в лесу водится сам дьявол. серёжа в эту чертовщину верить очень не хотел, при взгляде на усмехающегося на жутковатые россказни олега инстинкт пугаться затухал сам собой; но сейчас уже поздно бояться, молиться нужно. ведь серёже плохо безумно от паники и голода, единственное тепло - стекающая с рассеченной щеки кровь, ступни-ладошки изодрал колючими лапищами ельник; он держит, не отпускает с треклятой поляны, ведёт жуткий хоровод вокруг напуганного мальчишки, уже не отличающего бесноватые образы воспаленного подсознания от мрачно-глумливой реальности. он заплутал в лесу часов пять\шесть\пятнадцать назад? сошёл с протоптанной тропки в изумрудную глушь, в одиночку и буквально поглядеть одним глазком; только промелькнула мысль, что на том деревце интересная кора (олегу такая нужна для поделки на конкурс, серёжа только ради него полез), как уже взгляд дымом июльских горящих полей заволокло, что-то тянет стальным шнурком вокруг шеи, гарпиевой хваткой волочет бессознательного паренька, едва ступающего по папоротниковым зарослям и хрустким скелетикам птенчиков, выпавших из гнёздышек. прямо как он. где-то воют волки и хлопают крыльями птицы, но серёжу в маревном бреду уже так это всё не заботит, так на всё наплевать. бессилие толкает его на болотистый мох и разуму кажется, что его терновыми прикосновениями лишайника обнимает мама; давно потерянная, забытая и подстёртая из памяти, но с олежиными добрыми глазами и певучим голосом, она его сейчас обнимает, прижимает к груди и шепчет холодным ветром, что всё будет хорошо. что он выберется из чащобы, упадет в руки олегу и тот скажет, что это был кошмар. очередной дурацкий кошмар, от которого олежа в очередной раз его защитит. но серёже зажмуренные до всполохов под веками глаза не помогают очнуться ото сна, он почему-то не просыпается, почему-то от врезающихся в остывающую кожу ногтей больно по-настоящему; стылый взгляд упирается в бархатно-безразличное небо, мелькающее рваным темным лоскутком среди ещё более темных верхушек деревьев. разумовский тощие коленки подтягивает к тщедушному тельцу и плачет в них навзрыд из оставшихся сил. кусает самого себя из злости, из неконтролируемого всплеска самоненависти-отречения-отвращения, царапает и без того исчерченные ранками голени, пытается крикнуть, взвыть, завопить - не выходит. страх задушивает ярость и сворачивается злым змеиным комком в зобу, мешает в черепе все оставшиеся мысли и подсовывает услужливо искаженно-пугающие видения. грёбаный ведьмин круг. мальчишке кажется, что он падает, его засасывает воняющая тиной и смертью болотная грязь без возможности рвано урвать хоть немного воздуха, что он летит прямиком в полыхающее адское чрево - лихорадка от переохлаждения и общей истощённости организма начинает яро полыхать, утягивая в пламя комканного серёжку. серёжку мятого, измученного, полюбившего в лагере манку с комочками и клеить дурацкие поделки из сухоцветов, полюбившего почти жизнь. и сейчас эту жизнь колкими сухоцветными корнями из него будто тянут, царапая нёбо удушающим кашлем и переворачивая все в мозгу кривой гильотиной. зато теперь не так холодно и небо уже не различимо в вакуумной высоте. что-то мелькает в сернистой пустоте сознания, на обочинке-краешке, вспыхивает янтарным огнём и мерно разгорается, укутывая в угольную шаль знобящего тепла. серёжа из тяжкого забытья вырывается, дыша урывками и дрожащими кулаками закрывая болящие глаза, перед которыми что-то до боли ярко горит. больно очень и повсюду - серёжа был в отключке не понятно сколько, но явно не настолько долго, чтобы уже успело рассвести. он не соображает совершенно, отнимает руки от лица и смотрит пустыми глазницами кругом; на краю опушки из пепла словно восстает на диво уродливое подобие феникса с картинок энциклопедии. угловатое, когтистое и ощеренное, трепыхающееся и дёргающееся неестественно существо заполняет будто весь мир, разгоняет тьму и при этом источает её удушливыми волнами. разумовскому нужно спешно отползти, спрятаться, забиться под корни вон той разлапистой ели, но его парализует животным ужасом и властным, насмешливым кислотно-гнилым взором хтони. свистящий, резкий голос звучит повсюду и нигде. серёжа опять царапает запястья в попытке проснуться. - наконец-то, наконец-то, наконец-то, попался птенчик. ломанный немножко, подбитый, ну да это ничего, мы тебя выходим, - отдаленно похожая на гигантскую кривую птицу тварь кружит над серёжей, мелькает со всех сторон, вызывая тошноту и головокружение от резких движений и увеличивающегося в геометрической прогрессии роя молитв и мольб незнамо кому. серёжа только рот приоткрывает, уже не надеясь, что это сон, уже молясь просто, чтобы всё закончилось. - т-т-ты что такое вообще? - едва выдавливает, выталкивая пугливые слова истеричным всхлипом из горла. они встречены горластым скрипучим хохотом, напоминающим скрип металла о камень. фу. - я - птица. знал бы ты, как мне осточертело здесь маяться без тела и дела! а ты мне подходишь, пугливый и хиловатый, зато что из тебя можно будет слепить! страхом пахнешь. ну конечно, как тут не бояться, - с придыханием - затхлым и мертвецким - шипит сверху галогенная птица, - а меня бояться не стоит, мы подружимся, я уверен. подружимся, подружимся, подружимся! - начинает снова хохотать, а серёжке заплакать хочется и олежку позвать. не поможет, - не найдет тебя твой олежка. разум морозным хвойным воздухом давится, словно в нём иголки этой самой хвои и застряли, глаза распахивает и окостеневает; птица пикирует прямо к его бледно-смятому лицу, клубится эфемеристо-агатовой дымкой и - бам! - серёжка не дышит. не шевелится. всё кругом словно ползет в обратной перемотке\в липком меду, словно взорвалась атомная бомба, а серёжу не задело. он почти радуется, что наконец просыпается, пока не начинает кашлять и плакать от чернично-гадкого дыма, ползущего в рот-глаза-нос, обволакивающего сладким покрывалом шипастым, обмывающим крестильной водой. опять паникует до слёзного удушения. опять сжимает кто-то когтистыми лапами тонкую шейку, опять забирает драгоценный кислород. опять. опять. опять. последней мыслью перед тем, как серёжа теряет сознание с клокочущим в голове чужим хохотом, является удивленная констатация того факта, что на треклятой поляне не видно треклятых янтарных глаз. "вот оно, твоё второе крещение, серёжа" - напоследок проскакивает мшистый голос в голове. холодное, синеватое тельце мальчишки с едва трепещущим пульсом находят на рассвете. он очинается на вторые сутки на больничной койке, со спящим рядом на стуле олежей и странным, щемящим чувством в груди - что-то в отлаженном механизме сломано, покорежено, внесены коррективы на атомно-молекулярном уровне. серёжу разумовского нашли почти целого, но обратно в лагерь он принёс пресловутого дьявола и сущий кошмар. серёжа опять теряет сознание. ну да это ничего, мы тебя выходим.