Обещание

      «Я не умру раньше тебя. Я ведь обещал убить тебя».       — Лжец. Наглый лжец… — шепчет Жанна, падая рядом с ним на колени.       Ванитас лежит на земле. Неоново-синие линии охватывают бледное тело. Выглядят подобно тысяче мелких трещин, по которым он вот-вот расколется на множество частей.       Человек. Глупый хрупкий человек, возомнивший себя бессмертным, не щадивший своё разрушающееся смертное тело. Нелепый в своей решимости спасти всех и вся, ради которой и пожертвовал собственной жизнью.       — Я люблю тебя. — Ванитас вымученно улыбается, сплетая свои пальцы с её. — Ты первая и единственная, к кому я испытывал нечто подобное.       — Ты не сдержишь своё обещание? — вопрошает она. — Давай же. Хотя бы сейчас… Позволь мне уйти вместе с тобой. Убей меня.       Улыбка не сходит с его лица. Сапфировым блеском сияют глаза, когда он с трудом обращает свой взор к ней.       — Всё будет хорошо. Верь мне, Жанна, я же нашёл способ уничтожить твоё проклятие…       — Такой ценой я не хочу этого!       И вправду, слишком дорого им обоим обойдётся её свобода. Теперь, когда суть её проклятия стала очевидной, для Ванитаса не составляет труда сделать то же, что он привык делать всегда. Вот только Ванитас уже на пределе. А искусственное проклятие слишком много силы требует. Ванитас разрушает себя ради неё. Позволяет метке взять верх над его телом. Глупый, глупый Ванитас, со своим вечным опасным стремлением к спасению…       — Так будет лучше для всех, — констатирует он, холодно, почти безэмоционально.       — Не такого спасения я хотела! — кричит Жанна. Слёзы катятся из её глаз. — Я ведь всего лишь вещь… Кукла… Не человек и не вампир. Всего лишь неудачный эксперимент. Я не заслуживаю жизни! А ты…       — Заслуживаешь. — Ванитас крепче сжимает её пальцы своими. Тянется к ней из последних сил; оставляет на её губах короткий быстрый поцелуй. — Ты… Такая восхитительная девушка, — падает обратно наземь.       — Остановись… Пожалуйста… Может, ещё не поздно… — бессвязно произносит она.       — Всё уже решено, — отзывается он. — Пожалуйста, постарайся стать счастливой.       В течение следующих нескольких минут они ничего не говорят. Тяжёлая, гнетущая тишина. Весь мир вокруг останавливается. Они находятся так близко друг от друга, но это отчего-то совсем не ощущается — точно каждый закрывается в неком созданном собственными мыслями пространстве. Воспоминания накрывают Жанну, проносясь перед глазами хаотичными рядами ярких цветных картинок.       Их первый и последний поцелуи — совсем рядом, точно лишь секунда прошла между ними. И чувства — такие насыщенные, друг другу совершенно противоречащие: тогда — недоумение с привкусом ненависти, сейчас — лишь горько-сладкая привязанность, которую, пожалуй, можно даже было бы назвать любовью.       Совсем далеко от этого в памяти — их свидание. Залитый солнцем город, цветастый и шумный. Чуть ближе — запах и вкус его крови, отчего-то сейчас отдающий малиной и розой — прямо как её парфюм на том самом свидании. Где-то совсем отдалённо — хижина в лесу, один плед на двоих и близость, что важнее физической. Они беспардонно лезли друг другу в душу, не испытывая ни сожаления, ни желания прекратить это.       И, конечно, его обещание.       «Я убью тебя».       Лучше любых признаний. Важнее любых красивых слов.       Обещание, которое он уже не сдержит.       И ещё много-много обрывков, осколков. Дорогое сердцу безумие.       Да, он смог спасти её… Но обещал — убить. И никогда не говорил, что именно так всё может обернуться.       Жанна никогда не просила жертвовать собой ради неё.       «Постарайся быть счастливой». Как она может?..       Каждый раз, когда она позволяет себе полюбить кого-то, случается одно и то же.       Сейчас — не исключение.       Вещи нельзя любить. Вещи нельзя чувствовать. Её предупреждали. Ей говорили, что ничем хорошим это не кончится.       И всё-таки она верила, наивно верила, что ещё способна обрести то самое счастье.       Но счастье — хрупкое стекло, что вдребезги разбилось, стоило лишь только позволить себе коснуться его.       Здесь и сейчас, рядом с ней, умирает единственный, кого она позволила себе полюбить.       Ванитас всё ещё крепко держит её за руку — не отпускает даже теперь.       — Это всё из-за меня… — произносит она.       — Моим долгом всегда было спасать про́клятых, — возражает Ванитас. — Ты — про́клятая. Я спас тебя.       Он говорит это уверенно, твёрдо — но Жанна видит, почти физически чувствует, как силы с каждой секундой покидают его.       А затем, сверкнув в последний раз своей вечной таинственностью, навсегда закрываются сапфирово-синие глаза.       Линии голубого свечения темнеют, ещё больше расползаясь по телу.       Ещё бледнее становится кожа.       Затихает дыхание.       Ванитас выглядит уже скорее как призрак: нечто эфемерное, неосязаемое.       И тает, ускользает, стоит Жанне попытаться прильнуть к нему, сжать в своих объятиях.       Но, несмотря ни на что, до последнего своего мгновения не отпускает её руку.       Ещё секунда — лишь прозрачно-синяя дымка остаётся на его месте. Потом и она исчезает, растворяясь в воздухе.       Теперь — лишь пустота: что здесь, что в сердце Жанны. Пустота всепоглощающе-бесконечная, тёмная, страшная. Слёзы всё ещё льются из глаз, но Жанна почти их не чувствует, как не чувствует абсолютно ничего вокруг.       Воспоминания… Яркие-яркие, светлые-светлые.       Теперь — такие далёкие от реальности.       «Неужели всё это и вправду случилось со мной? Неужели… неужели я и вправду пережила столько хорошего, сама того не осознавая?»       Жанна уже даже самой себе не верит. Никому не верит. Как тут верить, если единственный, кто по-настоящему — она не сомневается — любил её, не сдержал своего обещания?..       Ванитас убил не её — себя.       Осознавал, что всё закончится так, — и всё равно пошёл на это.       Жалкий человек со своим чёртовым спасением…       Как же она ненавидит… Ненавидит его за то, что так любил её. Ненавидит себя за то, что позволила всему этому случиться. Ему — полюбить, себе — поверить в любовь. Поверить, что всё может быть иначе. Ведь иначе и быть не могло. Так должно было случиться.       Нет, никогда она больше не будет счастлива.       Даже если это сделает это жертву напрасной, не может разрешить себе снова понадеяться на лучшее.       У вещи не должно быть чувств.       Она — Жанна, искусственный вампир, нелепый эксперимент, — способна лишь ранить тех, кто любит её.       Она — проклятие для тех, кто с ней рядом остаётся.       Ванитас — остался, несмотря ни на что. До последнего.       Здесь и сейчас Жанна клянётся себе, что никогда больше никого не полюбит. Никогда больше никого не посмеет полюбить.       Впрочем, наверное, в этом мире ей всё равно любить больше некого.       Здесь и сейчас вновь возрождается из пепла Ведьма Адского пламени.       — Каким бы невозможными то ни казалось… Обещаю, я попытаюсь жить дальше, — говорит она ему, хотя и знает, что он уже не услышит её. — Счастливой мне уже не стать, но я попытаюсь найти причину продолжить существовать сквозь все эти страдания.       Ванитас спасал про́клятых. Она — лишь избавлять от страданий способна.       И всё-таки… Наверное, для кого-то из них такой исход будет наилучшим.       Ведь она сама предпочла бы, чтобы так поступили с ней.       Предпочла бы, чтобы другой Палач убил её, если бы это спасло его.       Так может быть, это ей и стоит делать, дабы создать хотя бы иллюзию значимости своего существования?

***

      Проходят годы — Жанна всё так же очаровательна.       От неё всё ещё пахнет малиной и розой. Она помнит, что Ванитасу тогда очень понравился этот аромат. Сладкий, нежный — как и весь её образ. Как та чистая, розовая любовь, что лишь в памяти осталась, та мечта, которую она всё ещё иной раз мнит реальностью.       Жанна всё ещё гуляет порой по улицам Парижа, предаваясь воспоминаниям. Наверное, это можно было бы назвать свиданием с прошлым.       Жанна всё ещё освобождает про́клятых — имя Ведьмы Адского пламени вновь звучит везде и всюду, и таким громким, таким угрожающим кажется, что совсем ей не подходит. Но она привыкла.       Привыкла — и в действиях своих теперь видит не убийство, а спасение.       Спасает про́клятых от самих себя — в честь того человека, что спас когда-то её. Или, быть может, как раз таки не смог спасти?       И всё ещё больно её сердцу от воспоминаний о том дне. Никогда легче не станет, наверное.       Наверное, она даже может сказать, что обрела с собой некую гармонию.       Вот только пустота всё ещё зияет в её душе — там, где некогда было самое искреннее, самое светлое чувство.       И пустота эта никогда ничем и никем не будет заполнена.       Лишь ради него — ради его нелепого самопожертвования — продолжает она, как обещала, своё существование.       Ради него пытается быть — казаться — счастливой.       Вот только, наверное, никогда это у неё не получится.       Зато, в отличие от него, она сдерживает своё обещание.