О графине Руневской, формальностях и небылицах

      Алина была женой Александра Константиновича вот уже как год, и, вопреки собственным ожиданиям, это не значило то, что она становилась его собственностью.       Хотя быть графиней Руневской значило безусловно многое.       Во-первых, на неё теперь были наложены обязательства и формальности, и частенько про нее судачили другие барышни, несмотря на то, что Алина честно выполняла то, чего ждал от нее Саша, полагаясь лишь только на его да свое мнение.       Она училась всему тому, что должна знать графиня, и говорила Саше, что он самый умный в их доме только временно. Вампир никогда не спорил со своей женой, зная, что для того, чтоб наверстать упущенное, у нее есть целая вечность.       Он никогда не смеялся вместе с теми вампирами, кто вздумал называть её бабой, мещанкой или зарвавшейся девчонкой.       Таких он сразу же сдавал Юсупову, как врагов народа, угрожающих вампирской бессмертности.       Он никогда не спорил с теми, кто на заданиях задумывал поднять на Алину Сергеевну руку.       Таким он сразу вгрызался в глотку ценой своей жизни, потому что Алина Сергеевна стоила всех его жизней.       Руневскому не по манерам было оскорблять дам, а Алина все же, в полутьме, пару раз, жалуясь Саше на очередных сплетниц, назовет их «дурами».       И Руневскому не по манерам было бы сказать: «Вы правы, Алина Сергеевна, они – дуры», – но он одобрительно гладил ее по руке, и Алина успокаивалась, понимая, что Саша ее любит, невзирая на то, какие небылицы придумывают и разносят, словно заразу, за их спинами.       Да, она из народа, бывшая анархистка и обращена Руневским самовольно.       А еще она выучила французский, прочитала «Войну и мир», да и сам Лев Николаевич рад видеть эту барышню, спасшую его однажды, в Ясной Поляне.       Лев Николаевич улыбался, глядя, какой прелестной графиней она стала. Алина Сергеевна никогда ему не жаловалась, но несколько раз он все же прочитал на ее лице неловкость при встрече с парочкой сплетниц на пороге.       Больше этих дам не было в его имении, а Алина Сергеевна улыбалась ярче.       Во-вторых, она прекрасно знала, что Саша изучил ее настолько хорошо, что даже встань она на очередном приеме посреди зала и назови, подобно Маяковскому, всех дур – дурами, он не удивится. В смысле, он широко распахнет глаза, наигранно приоткроет рот и тут же спрячет его ладонью, как подобает по этикету, а в глазах его, – в излюбленных ею среди всех других на свете глазах его, – она удивления не сможет прочитать.       Потому что он знает, что они ее достали, как и знает то, что прежний революционный огонек в ней ещё не угас, чтоб из анархистки превратиться не только в графиню, но и в искусную актрису, а по собственным меркам – в лгунью.       Алину учили, что врать нехорошо, но она не сделает то, что повредит авторитету ее, – о Боже, как непривычно это произносить! – семьи.       Ведь быть графиней Руневской значит быть полной опорой ее мужу, графу Руневскому, а не источником проблем, хотя Алина знает, что он не имеет ничего против неприятностей, в которые они изредка (постоянно) попадают из-за неё.       Алина «дурам» не улыбается, и, может быть, кто-то и ждет, что Руневский со своей женой поговорит, наругает молодую барышню, непонятно как дорвавшуюся до роскошной жизни, но взгляд у Руневского уж больно одобрительный, чтоб он хоть слово сказал наперекор выходкам жены. – Ваша дама... больно неприветливая, – говорит ему на приеме одна из барышень. – Это не моя дама, – улыбаясь, отвечает он, и сердце у юной дамы не болит совершенно. – Это Её сиятельство графиня Руневская.       Алина краснеет, багровеет даже сильнее, чем танцуя с ним первую мазурку, потому что во фразе «Это Её сиятельство графиня Руневская» столько гордости и уважения к ней, что она не может и не хочет сдерживать ухмылку, глядя в глаза попустившейся нахалке.       Ей кажется, что он гордится тем, что бывшая анархистка – его жена.       Быть графиней Руневской действительно означает многое.       Это не подразумевает полнейшую свободу или сдавливающие ограничения, но Александр никогда не давит на жену и не заставляет выполнять то, чего хочет он. Алина не понимает, как в начале двадцатого века его еще могут за это осуждать, но думает, что тогда ей стоит гордиться им за то, что он старается быть таким же прогрессивным, как молодая супруга. – Вы же не Катерина из «Грозы», чтоб я держал вас взаперти, – объявляет он ей, когда она вновь докладывает ему, что слышала новые слухи, и хоть его глаза слипаются, а рука останавливается в ее волосах, голос у него тверд. – Алина Сергеевна, я Вас не только однажды полюбил, но и стал уважать, как личность.       Алина думает, что он, пожалуй, самый лучший мужчина на свете, поэтому гордится им вдвойне.       Она тоже старается быть для него лучшей, и хоть это выходит не всегда, она никогда не видит в его глазах злости, разочарования или обиды. Он будто бы восхищается каждому её действию, даже маленькому шажку, и только лишь вздрагивает, когда ей угрожает опасность.       В-третьих, Алина вспоминает то, что в нулевую их совместную ночь, когда был еще жив Карамора (слово в их семье ругательное), Руневский пообещал ей, что их первая брачная ночь случится только тогда, когда она согласится стать его женой.       И, несмотря на свое ранение, пожал плечами, когда она на это высказывание усмехнулась.       Он придерживался в этом плане консервативности не только из-за предубеждений, полученных сто лет назад, но и потому, что его возлюбленная вздрагивала каждый раз, когда он подходил со спины.       Честь и достоинство Руневского обидело бы овладеть девушкой, которая его боится.       Так и получилось, что Алина усмехнулась, Руневский пожал плечами, а через полгода молодая барышня стала графиней Руневской.       Не потому, что он ее добивался сквозь непреступную стену, хоть и Александру Константиновичу пришлось многое сделать, чтоб заслужить ее полное доверие, а потому, что она без него не могла, как не могла без крови.       Жизнь без него становилась ожогом серебра.       Алина Сергеевна чувствовала, что она с ним стала гораздо интереснее, красивее и мудрее, чем была прежде, но всю свою мудрость и красоту хотелось делить только вместе с ним.       Это значило быть графиней Руневской, и она знала, что в ответ он делил вместе с ней всё свое. – Знаете, я сделал Вам предложение стать моей женой однажды, – он сделал паузу, и Алина задержала дыхание, боясь услышать то, что разбило бы ей сердце. – И теперь в моей компетенции сделать всё, чтоб за свою вечность Вы каждый раз соглашались стать моей женой.       И это было так естественно, так нормально и так красиво, что Свечников плакал, когда они объявили о помолвке. Алина в недоумении на него смотрела, Руневский испуганно косился, а Владимир Михайлович так расчувствовался, что даже не смог гаркнуть: «Чего уставились?», – только прохрипел.       Она не была его собственностью, но с гордостью носила его фамилию, с уважением относилась к его работе и разделяла его взгляды.       Он был Её мужем, но Она не была его рабой.       Раньше особняк был особняком графа Руневского, а теперь это был особняк четы Руневских.       Раньше вся прислуга была графа Руневского, а теперь стала четы Руневских.       Раньше он ходил на дела всегда один, а теперь это были их дела.       Александр Константинович гордился тем, что был Её мужем, и ему было неважно, что кто-то плевался от того, что работа – якобы не бабское дело, потому что Алина Сергеевна Руневская не была собственностью, и если графиня хотела работать, то она работала с ним наравных.       Ведь, встретив Её однажды, теперь ему хотелось всю свою вечность провести только рядом с Той, что могла одна ему перечить, могла обижаться на него.       С Той, которой он не только согласен был подчиняться, но и хотел бы этого.       Потому что Она была его женой, а он был Её рабом.