Дети Барбатоса

Розария целуется так, будто сражается. И толкает, вынуждая лечь, тоже жёстко, почти грубо. Каменные ладони статуи Барбатоса — не то же, что мягкие перины в поместье Рагнвиндров, они далеки даже от казарменных матрасов. Неудобно становится моментально, но Розария нависает сверху и снова целует, запуская ладони под жилетку Кайи. Рывком расстёгивает её, лишь чудом не оторвав пуговицы, и берётся за рубашку. — Ненавижу твою форму, — вздыхает она, касаясь обжигающе холодными пальцами кожи под последним слоем одежды — тонкой водолазкой, — и Кайя выгибается в попытке отстраниться. Розария переключается на штаны, но едва ли ради его комфорта. Она не здесь: где-то в своих мыслях, своём гневе и разочаровании, и Кайя понимает, что ей нужно. И всё же ему неуютно и немного страшно: он не знает, чего можно ожидать, если вдруг их кто-то увидит. Увольнение из ордена — самое меньшее, чем магистр Эрох будет добиваться справедливости. — Розария, — осторожно зовёт Кайя, пока она ловко расправляется с ремнём, — это плохая идея. — Это город свободы, Кайя, — лишь притворно спокойно отвечает Розария, не глядя на него, — а Барбатос — её бог. Все мы его дети. Кайя мог бы пошутить, что она наконец говорит проповедями, как подобает монахине, и даже с первого раза верно назвала имя Анемо Архонта, но решает промолчать. Он молчит, пока Розария раздевается сама — полностью, оставаясь обнаженной на пронизывающем ветру. Покрывшаяся мурашками кожа, напряженные соски и открытое, злое лицо, обрамлённое растрёпанными волосами, — она прекрасна так, что захватывает дух. И она — единственное, что у Кайи есть. Хватило бы и одной из этих причин, чтобы никогда с ней не спорить, но их две: у Кайи нет и шанса. Розария садится сверху, придерживает его, направляя в себя, — первое проникновение такое яркое, что не удаётся сдержать короткий стон. Она всегда порывистая, резкая настолько, что ей самой наверняка бывает больно, но Кайя послушно лежит, лишь обхватывая ладонями тонкую талию. От него требуется только одно — не мешать. Нельзя касаться там, где она не разрешала, нельзя ничего говорить, даже смотреть ей в глаза строго запрещено. Кайя старается не думать о нежности, из которой когда-то состоял для него секс, о долгих ласках и признаниях в любви. Незачем скучать по тому, чего не вернуть, и разве сейчас ему так уж плохо? Он в порядке — всё хорошо, кроме холода и боли в спине и копчике от твёрдой поверхности каменных рук. И, кажется, в жизни Кайи было мало моментов, когда он чувствовал себя в Мондштадте более чужим. Богохульство в его крови, но Кайя никогда не хотел спорить с богами. Он знает, что это приводит к проблемам, но, вероятно, их Розария и ищет. А может, она просто хочет быть замеченной и понятой — хоть так. Кайя уверен: Барбатосу всё равно, что они делают на его статуе или где угодно ещё, богам вообще мало дела до смертных. Но для Розарии это важно. После она садится на край пальцев и прикуривает, свесив голые ноги над площадью. Кайя смотрит на её сгорбленную спину, зная, что объятия тоже под запретом; их ему не хватает больше всего. — Ебала я это всё, — произносит Розария, стряхивая пепел. Ей не нужен ответ, не нужны утешения, так что Кайя продолжает молчать. Скоро она придёт в себя, оденется и скажет, что пора в таверну. Не будет ничего обсуждать, но станет спокойнее — как будто произошедшее поможет ей взять свою жизнь под контроль. Говорить будет Кайя — как всегда, о своих одиночестве и обиде, и Розария выслушает его и даже обнимет, перед тем как уйти. Они оба знают, как друг другу помочь, — пожалуй, даже слишком хорошо. Больше и некому.