Аэлина

Она играла. Так играла, что сердце кровью обливало. Её судьба всех потрясала, на сцене девушка блистала, И героиня её знала, что ведь на сцене не она Свою всем душу изливала. Ту уж давно парализовало, В пьесе концы она бросала, на сцене дева растворяла Души остатки своей скромно, душа давно себе подобных. Она улыбку подавляла, красой своею забавляла. Артистов прочих восхищая, рвалась остаться на экранах. Сцене душу отдавала, аплодисментами из зала Вознаграждали все её. А дева жизни не видала, Ей было всё уже давно сквозь сон и тьму как бы одно. Герои её поглощали, судьбой своею расхищали Остатки чувств в её груди. Она блистала, но, ей Богу, Совсем давно ей было в пору покинуть сцену, Чтобы боле не растворять в себе всех прочих, Стремящихся хоть на две ночи замену ей скорей найти. И дева много горя знала. Она тонула в той грязи, Которую ей на подносах несли морские корабли. Морей девица та боялась, со страхом совсем не рассталась, Ведь море, чтоб уж там его, ей только слёзы принесло, Заставив раствориться в боли и утонуть по тёмной воле. Она играла. Так играла, будто сошла со слов кошмара. Для каждого она была богиней смерти и обмана. Стремилась разобрать она, как разбивать сердца экрана, Чтобы все-все узнали, как больно может быть порой, Когда сокроешь в себе боль, играющую роль сопрано. И больно было, дева знала, и ведь совсем не представляла Души иного покоенья, как отдавать себя мнгновенью, Минуте верного соблазна, волнующих до дрожи спазмов. Она играла, будто знала — совсем немного ей осталось, Конец ей верный предначертан, как будто судьбами поддержан. Шрамов на теле не видали, да и что б было, если б знали, Ведь всем на свете всё равно, что происходит у одной, Забытой, стёртой в кровь актрисы, играющую на репризе. Ей было больно, но не знали все те, сидящие в том зале, Которому она одна себя всецело отдала. Со сцены она уходила под оглушительное: «Прима!». Так деву нашу называли, ведь имени её не знали. Да впрочем и она сама, давно себе лишь отдана, Кипящей жизнью подзабыла любое имя кроме «Прима». Девица странная была к жизни совсем охлаждена. Давно никто не видел блеска в её забытой ночью песне. Ни с кем она не говорила, такая вот уж наша Прима, Была смертельно ядовита, на крошки мелкие побита. Цветов девчонка не любила, грёз лишних вовсе не плодила. Все знали — дева холодна, не подойти к ней слегонца. А шрамы новые плодились, и реки крови появились. Блеск сцены не затмил проклятья, посланным разбивать сознанья. Ей нравилось, как боль острая приносит собой осознанье, Что что-то есть ещё такое, способное нести ей горе. Не верила совсем она, что горе не необходимо, чтоб этой деве быть счастливой. Возможность полюбить коварна. Несёт собою она тайну В какую не поверить смог лишь самый смелый из глупцов. А дева далеко не глупа, лишь потому и повелась На дивный тот и шумный глас, принёсший ей одно несчастье, Разрушившее в одночасье всё то, что строила годами, забыв про слёзы и печали. Хоть Прима, хоть и Аэлина, несчастна дева всё ж была, И сколь бы не пыталась та разбавить груз прохладной песней, То суждено ей было вместе прожить с ним в грозовом протесте. От горя лишь с ума сходила — он бегал к той, кому, быть может, Носил красивее цветы, чем ей чуждые те персты. От ревности огнём горела, от боли совсем одурела. И дева в пепел обратила всё то, что наносило ей, Холодной, словно дикий змей, сетей прозрачных ту обиду, Которую она могла увидеть лишь тогда, когда в глаза, Бывших родными, с осколками той звездной пыли, смотрела, боль свою неся. И крови много тогда было. Глаза со звёздною той пылью Уж не пылали тем огнём, каким однажды вечером Встречали деву молчаливо, и своенравно, и игриво. Дева поверить не могла, что жизнь его отобрала, Но время мыслить не осталось — бежать той деве полагалось. И вновь сейчас она на сцене. Пылает, как в той самой песне, Написаною ею мнимо, как будто даже прозорливо. Прима играла чудесами, влекла всех в театральном зале. А Аэлина в ней жила. И знала дева Аэлина, что ждёт её В ночи тоскливой. На что пойдет та дева Прима, чтобы не выть в ночи ранимо. И страх её вдруг поглотил, загнав под жизни ориентир. Колени дева преклонила и помыслы вдруг отпустила. Ей больше думать не пришлось о том, какие ей несчастья Способна вновь, лишь в одночасье, судьба опять преподнести, Чтобы опять её проверить, открыть закрытые вновь двери. Она концерт свой отыграла — аплодисменты вновь из зала, Опять чудесное то «Прима!», любви полно оно игривой. Дева играла там и знала, что боле не услышит зала, Но было Приме всё равно. А Аэлина бушевала, давным-давно она кричала, Разбитым сердцем умоляла не отдавать её мечты на растерзание судьбы. Домой вошла актриса медля, срываясь от тоски мгновенной, Накрывшей её той волной, какую давно избегала, Скрываясь долго в стенах зала. Кулисы плотно закрывали, От лишних глаз оберегали, давали ложную надежду, Что даже от самой себя способна спрятаться она. Прима была богиней сцены, пылала она болью, гневом, И зал опять рукоплескал, отдавшись в волю ей всецело. Сейчас Прима была одна. Готовою дева была, Чтоб наконец исполнить это, оставить позади дуэты, Которые она сплела, лишь Аэлиною живя. Прохлада лезвия страшила, но и спокойство приносила. В остывшей та воде лежала, а в голове лишь крики зала. Дева давно уж всё решила, давно не для себя жила, Ведь жизнь её всегда была лишь смесью боли и страданья, Не верившем в её признанья. Дева давила, провела, и кровь собою залила Оставшиеся в ней пробелы. Прима спокойно восприняла, Что не увидит больше зала. Но Аэлина в бой рвалась И не готовая, она в душе металась и терзалась, Пока там пусто не осталось.