Игры в неосознанное

Отчаянно не хватает кислорода. Рихард дышит часто и судорожно, отвратительно теплый воздух сушит губы, а язык липнет к нёбу. Воды бы. А лучше пива. Колени подрагивают от усталости, ноет спина от долгого стояния на сцене, и хочется малодушно согнуться, но Рихард держится. Под мостом, прямо под ногами, колышется людская бездна. Кричит, свистит, хлопает — и этот жар помогает выпрямиться гордо и самодовольно. Фанаты довольны, довольны Рихардом в том числе, отчего по лицу сама собой расползается улыбка. Он подмигивает девушке, посылает воздушный поцелуй еще одной, машет какому-то парню… На целое бесконечное мгновение спину обдает удушливым теплом, чьи-то бедра вжимаются в задницу — с оттяжкой, снизу вверх проходясь по коже, и, оглянувшись, Рихард видит Шнайдера. Он без халатика Фрау, светит голой мокрой грудью и маслянисто блестящими плечами. По губам, аляписто разукрашенным красной помадой, змеится хитрая усмешка. Рихард никак не может избавиться от ощущения чужой ширинки, прижавшейся к ягодицам, туго обтянутым тесными штанами. Ощущения выкручены на максимум, негромко играющее интро мурлыкает, кажется, прямо в мозгу, накладываясь на людской гомон. Шнайдер извиняюще скользит широкими ладонями по бокам и окончательно отходит. Поднимает приветственно руки вверх, купаясь в лучах женского обожания: Рихард может почти воочию видеть ласкающие, облизывающие взгляды разгоряченных девушек. Выходка не оставила равнодушным никого — и Рихарда, наверно, в первую очередь. Где-то внизу кто-то отчаянно визжит. Отвернувшись от края моста, Рихард идет следом за Шнайдером, ловя глазами все еще играющую на чужих губах усмешку, влажные тени в выпирающих ключицах и ямке между ними. Зачем? Понять Рихард не может. Шнайдер редко отказывается от каких-то провокаций, если они придумываются сообща, но чтобы выступить в одиночном пикете? Да еще и по собственной инициативе… Можно было бы подумать, что здесь замешан Пауль, но Пауль получил свою дозу шлепков стеком и сейчас пронзает и Шнайдера, и самого Рихарда горящим взглядом почерневших глаз. Вдаваться в подробности не хочется совершенно: это запретная территория и тема, и Рихард не хочет думать о том, куда пропадают эти двое каждый раз, как начинает грохотать музыка афтепати и литься алкоголь по бокалам. — И что это было? Они неспешно строятся в шеренгу, и есть время, чтобы переброситься парочкой фраз. Шнайдер продолжает улыбаться, и Рихард не может понять, кажется ему или нет нежный румянец на скулах под кофейными размазанными пятнами. — Не смог удержаться, — бросает Кристоф, быстро наклоняясь к самому уху Рихарда, обжигая мимолетно кожу горячим дыханием. Без этого можно было и обойтись, но вместо этого «обойтись» Рихард может ощущать жар чужого тела и запах чужого пота. Шнайдер лохматит волосы, пальцами зачесывая челку вверх, и привычно становится чуть поодаль, рядом с Оливером. Так странно… Так странно, что от «небольшой шутки», заставившей скончаться парочку впечатлительных девиц, Рихард ощущает только недоумение. И, может, легкую заинтересованность, какие же Шнайдер преследовал цели. — Меня там никто не приедет кастрировать за мою маленькую шалость? Шнайдер улыбается почти игриво, пока неспешно натягивает штаны, а затем тянется за чистой майкой. Рихард задумчиво рассматривает его спину — такую гладкую, что глазам даже негде увязнуть, кроме ровной линии позвоночника. — Не должен. Но если вдруг что — кричи «Фу!» и зови Пауля. Рихард хочет реакции, жаждет увидеть, как отреагирует Шнайдер на небольшую подковырку, ремарку про своего вечного спутника, но тот как продолжал неспешно, одну за одной застегивать пуговицы на рубашке, так и продолжает — только забавно дернул губами. Как и всегда, впрочем, когда нужно что-то скрыть. Это уже просто смешно. — Мне больше интересно… Рихард медлит. Неутолимое, как у лисы, любопытство рвется из него наружу, хотя лучше было бы промолчать. Шнайдер накидывает на шею шарф, еще раз приглаживает все еще влажноватые волосы, и в голове мимолетно проносится мысль, что в отель Шнайдер вернется уже закудрявившимся, как давно нестриженый барашек. — Чего ты хотел этим добиться, — Рихард делает паузу. — Или о чем заявить? Он выгибает бровь, пытаясь поймать взгляд пронзительно голубых глаз, как ладонями дети ловят солнечные зайчики. Бесполезная и невыполнимая задача, но Рихард бессмысленно старается. Хочется видеть, что спрятано за черными зрачками в ледяной броне. — Просто не смог пройти мимо твоей аппетитной задницы. Считай это знаком внимания от Фрау: в конце концов, ты ее благосклонностью, можно сказать, почти обделен. Шнайдер улыбается легко, заразительно, во весь рот. Рихарду кажется, что небольшие губы до сих пор измазаны помадой, и он ловит себя на том, что преувеличенно внимательно рассматривает мягкие изгибы. Руки опускаются на перила по обе стороны от Рихарда, так, будто захлопывается капкан на лапе. Крепкие, крупные ладони, предплечья с проступившими венами, черно-коричневые, «кровавые» разводы кофе выше, уже на плечах. Снова капельки пота на гладкой коже, снова чужая ширинка, вжавшаяся в задницу. Шнайдер ведет снизу вверх, коротко, раскалено выдыхает в затылок, давит на бедра Рихарда своими, заставив качнуть тазом. Со стороны, наверно, это все напоминает случку жаждущего кобеля и огрызающейся суки. Внизу вновь, как и в предыдущий раз, кто-то визжит — до хрипа, до высокой ноты, переходящей в писк и звенящей после в ушах. Рихард улыбается, даже старается зафиксироваться в пояснице, чтобы Шнайдер не сносил его своей силой, чтобы… Контакт был плотнее. Вопрос «зачем» отпадает, погружается на дно сознания. Если Кристоф хочет поиграть, подразнить — Рихард не против. Фрау сегодня была с ним особенно нежной: только недовольно кривила алый рот и почти нежно гладила лопаточкой стека по пальцам. Так что пусть развлекается сейчас. Иногда — редко, но все же — граница между Фрау и Кристофом для Рихарда стирается. Шнайдер наклоняет как-то по-новому голову, или дергает плечом, или улыбается, сощурив глаза — и из-под светлой кожи проступает темно-красная помада, чернеющие от туши ресницы, мягкие тени в складках век. Возможно, Шнайдеру нужна компенсация. Рихард ухмыляется в ответ на чей-то большой палец, оттопыренный вверх, мелькнувший в толпе, пошлый свист, прозвучавший следом. Оглядывается: взгляд голубых глаз подернут поволокой. Он поплывший то ли от усталости, то ли от чего-то еще, и Рихард выгибает бровь. Кажется, что Шнайдер хочет, чтобы его взгляд прочли. Вопрос: хочет ли того же Рихард. Уже более тщательно он осматривает подтянутое мокрое тело, грудь и живот, выпирающие ключицы. Самому Рихарду такие только снятся. У Шнайдера широкий, размашистый разворот плеч, длинные кости, крупные суставы. Почти крылья, идеальная, расплющенная V. Шнайдер вновь, как и в прошлый раз, вскидывает руки, светя бритыми подмышками. Его тело вообще удивительно гладкое, не такое, как у Тилля, и даже не такое, как у Рихарда — он даже завидует, вынужденный частенько сбривать с грудных мышц короткие жесткие волоски. Рихард делает осторожный, медленный шаг, и по сосудам будто жидкий огонь поднимается, бензин, газолин и черте что еще — в голове вспышкой проносятся воспоминания-ощущения чужого паха, прижимающегося к ягодицам. — Все жду-жду, когда ты скажешь хоть что-нибудь, а ты все молчишь и молчишь. Шнайдер сидит на диванчике, пока занят душ, и Рихард снова не может отвести взгляда от его голого торса. Кажется, что их барабанщик пропускает любые дни тренировок в зале, кроме дня рук, но Шнайдера это не особо волнует, судя по его спокойному взгляду. Сам бы Рихард давно уже взъерепенился, разглядывай его кто-нибудь так внимательно, откровенно скользя глазами от сосков до провала пупка. И ниже. Рихард еле слышно хмыкает себе под нос. — Ты хочешь услышать что-то конкретное? Лицо Шнайдера принимает сложное выражение: что-то среднее между напряженным мыслительным процессом, желанием не выдать секрет и стыдливостью. За этим забавно наблюдать: быстрое моргание глаз, нахмуренные брови, поджатые губы. Не менее забавно и понимание, что Шнайдер и сам еще не решил, чего же он хочет добиться. Молчание затягивается. — Я бы сказал… — Рихард делает паузу, подкуривая, растягивает слова, будто раздумывает, формируя мысль из разрозненных обрывков слов и ощущений, — что это слишком детские игры, а мне такие неинтересны. Хотелось бы… Откровеннее. Жестче. Он смотрит на Шнайдера в упор, а тот от такого нахальства едва заметно раздувает ноздри. Попался. Рихард неспешно проводит ладонью себе по шее, разминая затекшие мышцы. Он тоже ждет своей очереди в душ. — Но боюсь, что тогда ночью за мной придет Пауль и мое тело никто никогда не найдет. — Ты слишком озабочен Паулем. Кажется, слова вырываются из Шнайдера раньше, чем в его мозгу что-то щелкает. Во всяком случае губу он закусывает так почти по-детски, как будто проболтался о доверенной соседом по горшку тайне. Рихарду абсолютно все равно, что происходит в королевстве ритм-секции. И все равно даже на то, что его решили сделать игрушкой в этих странных дворцовых интригах. Лучше он будет просто внимательно и молча смотреть на Шнайдера, наслаждаясь растерянным выражением голубых глаз. — Но… Я приму к сведению. Спасибо за ответ. Рихарду кажется, что Шнайдер сейчас навалится на него грудью и уже откровенно прижмет к перилам моста. Он снова раскаленный, как металлическая болванка, мокрый, сила причудливо смешивается с размазанным женским макияжем. Руки снова берут в кольцо, захлопываются вокруг Рихарда с неумолимостью тюремной решетки. Кажется, что еще немного — и горячее дыхание Шнайдера поцелуем опустится куда-то на мокрый затылок. Лавина ощущений погребает под собой за доли секунд, и на этот раз ладони не соскальзывают умоляюще, извиняюще по бокам. Широкая кисть почти ласкающе ложится на поясницу, замирая там ненадолго, а затем просто пропадает, хотя вполне могла скользнуть сразу по заднице. Обернувшись, Рихард видит в глазах Шнайдера решимость и усмехается. Подтверждение этой решимости только что недвусмысленной твердостью упиралось ему между бедер и выше, по ягодицам. На ширинку Шнайдера он старается не смотреть, привычно ограничившись мокрой грудью и разлетом ключиц.