Отрава

— К вам господин Руневский, принять изволите? – оповестил Силантий и замер в ожидании. Дашков отпил вина с кровью, махнул рукой, как бы говоря: «Пусть заходит, раз пришел». Раньше он без сомнения заставил бы непрошенного гостя маяться в приемной. Не потому, что был чрезвычайно занят, а потому, что мог себе позволить. И Руневский не ушёл бы прочь, пока они бы не увиделись, Дашков знал точно. Впрочем, те времена давно канули в Лету и поросли быльем. Сейчас Руневскому было решительно нечего делать у Дашкова в доме. В обычный день Дашков так ему и заявил бы. Мол, идите, князь туда, откуда пришли. Но Руневский надумал посетить его именно сегодня, когда все катилось прямиком в ад. У Дашкова, признаться, даже сил не было, чтобы по-настоящему, без полузабытых игрищ, отказать ему в приёме. Произошедшее накануне в Юсуповском дворце настолько обескуражило и потрясло, что последние несколько часов он только и делал, что пил, мешая вино с кровью в разных пропорциях. Вскоре в дверном проёме возникла высокая тощая фигура. Дашков демонстративно отвернулся, игнорируя приветствие. От вспыхнувшей внутри досады заныло в груди и затряслись руки. Дашков отставил бокал в сторону, чтобы ненароком не запустить его в голову Руневскому. Сжал пальцы в кулак, усмиряя неуместное раздражение. — Прекрасный вечер, граф, не правда ли? — как ни в чем не бывало заметил Руневский. В ладонь впились ногти, но боль не помогла. Дашков с удивительной ясностью осознал, ещё одна нелепая дежурная фраза, и он просто вцепится Руневскому в глотку. — Бросьте, не злитесь. Зачем вы так, в самом деле? Впервые за вечер Дашкову стало смешно. — Что вам нужно, Руневский? К чему этот фарс? Поиздеваться пришли? Последний вопрос был лишним. Но Дашков вдруг понял, что смертельно устал. Напряжение последних суток наконец достигло апогея. Он, разумеется, представлял, что об инциденте с Юсуповым через час будет знать половина Петербурга, но никак не ожидал, что Руневский явится по его проклятую душу лично. Окажись на его месте кто-то другой, Дашков бы удержался от опрометчивых слов. Но с Руневским было всегда так: Дашков творил безобразие и говорил то, о чем следовало молчать. — Почему вы всегда ждёте от меня подвоха? — как будто с грустью спросил Руневский. В груди снова предательски заныло. «Потому что только так я могу от вас защититься», — ответил ему Дашков. Конечно же, мысленно. — Вы ошибаетесь, Руневский, — произнес он вслух. – От вас я жду лишь повод. — О, ну вы себе не изменяете, — усмехнулся Руневский, потом добавил: — А я, меж тем, хотел лишь поддержать вас. Распутин и меня одурманил, знаете ли. Может, от вампиризма он и не излечивает, но вот даром обладает определённо. Вам просто повезло меньше всех. От такой дерзости Дашков на мгновение лишился дара речи. Вылезшие клыки царапнули нижнюю губу. Захотелось чужой тёплой крови и пьянящего ощущения полного контроля над жертвой, а не вот этого унизительного участия. Пользуясь моментом, Руневский прошелся по кабинету, остановился у стола, бегло оглядел разложенные на нем бумаги. Ничего важного там не было, важное Дашков всегда убирал подальше от любых глаз. — Не сомневаюсь, что Свечников вам рассказал в подробностях. — Подробности уже давно разошлись по городу, и Владимир Михайлович тут вовсе не причём. Мне жаль. Правда. — Оставьте вашу жалость для тех, кто в ней нуждается, — огрызнулся Дашков. Он все-таки не удержался, рывком поднялся из кресла и в два шага оказался рядом с Руневским. Втянул носом воздух, и в горле запершило от обиды и злости. — От вас воняет этой девкой! Перед глазами все поплыло от гнева, поднявшегося из глубины души, словно потревоженная тина со дна пруда, висок прострелило болью. — А от вас воняет дерьмом, что ж теперь? – парировал Руневский. Дашков сделал шаг назад. Глупое сердце застучало часто-часто, грозя пробить ребра и выскочить жалким куском плоти прямо под ноги Руневскому. Бейте, топчите, делайте что хотите! Отчаянно захотелось разбить Руневскому лицо, расквасить в кровь нос и губы, засветить кулаком в глаз. Как в босяцкой трактирной драке. И никаких дворянских дуэлей, кому они нужны?! Да, граф Дашков, действуйте! Закатите Руневскому скандал. Обвините в измене, начните оскорблять и унижаться. Что вам ещё остаётся?! — Пойдите прочь, — вместо всего этого ровным тоном произнес Дашков. В глаза Руневскому он не взглянул, отрешенно уставился в пустоту за его плечом. Жалости или даже сочувствия он бы не вынес. После такого осталось бы только пустить себе серебряную пулю в лоб. — Что ж, позвольте откланяться, — сухо обронил Руневский, развернулся и направился к выходу. Дашков отошёл к окну, не было сил смотреть на удаляющуюся спину. Он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Под веками жгло, хотелось верить, что от усталости. Дашков до боли стиснул раму руками, так, что та жалобно затрещала. А потом он забыл, что надо дышать, и сердце пропустило удар, потому совсем рядом — у виска – как чертов выстрел, раздался голос Руневского: — Вы – отрава, Дашков. Настоящая отрава. Как стрихнин или цианид. Дашков зарычал. От злости весь мир померк и съежился до расстояния между ними. — Ненавижу!.. — И я вас! Даже не представляете, как сильно, – с готовностью согласился Руневский. — Вы меня собой отравили, понимаете?! Я хочу уйти, я должен уйти, вы меня сами прогнали. Но не могу. А я не могу вас по-настоящему ни прогнать, ни отпустить, подумал Дашков. Ничего не изменилось за почти сотню лет. Он все так же сходил с ума, стоило Руневскому оказаться рядом. Его насмешливо изогнутая бровь, тонкие губы, сложенные в полуулыбку, тёмный огонь в глубине зрачков – и все, выдержка Дашкова безоговорочно капитулировала. Давно пора было признать, что он провалился в Руневского целиком и полностью. Чувству, что многие годы росло и крепло внутри, не получалось сопротивляться. Хотя Дашков и пытался. Он честно пытался возненавидеть Руневского, а вместо этого увяз в нем окончательно. Назад пути не было. У его погребального костра было сосредоточенное лицо Руневского. Словно прочитав мысли Дашкова, Руневский дернул его за плечо, резко развернув к себе. Их взгляды пересеклись всего на миг. Но этого было достаточно, чтобы Дашков успел увидеть чудовищный калейдоскоп эмоций: смятение и растерянность, страх, разочарование, жажду, что не утолить глотком воды, вину и покаяние, и, конечно, испепеляющую тягу. Горячие жёсткие пальцы бережно погладили скулу. А потом Руневский его поцеловал. Губы у него тоже оказались горячими и твёрдым. У Дашкова перехватило дыхание, когда Руневский толкнулся языком ему в рот и зарылся пальцами в волосы на затылке, протягивая ещё ближе. Обычно Руневский действовал неторопливо и ласкал Дашкова с обезоруживающей нежностью. Но сегодня все было иначе. Сегодня он словно хотел заклеймить Дашкова собой. Руневский целовал его так голодно и отчаянно, что хотелось кричать. Дашков цеплялся за его плечи из последних сил, задыхаясь и уступая сокрушительному напору. Воздух в лёгких стремительно заканчивался, под веками плыли цветные круги, но остановиться и разорвать поцелуй было невозможно. Казалось, стоит им отстраниться друг от друга, и мир взорвётся. А может, он взорвётся, как раз от того, что они никак не могут прекратить целоваться. Руневский снова погладил его пальцами по лицу, и Дашков поймал его руку. Внутри растеклось тепло. Он прижал ладонь к щеке, закрыл глаза, впитывая и запоминая ощущения. Потом коснулся губами места на запястье, где заполошно бился пульс. Руневский шумно вздохнул, кожу обдало теплом, волоски на загривке встали дыбом. Дашков открыл глаза и встретился с пронзительным горящим взглядом. Руневский в самом деле был для него адским пламенем, и Дашков сгорал в нем, теряя остатки стыда и смущения. Не отводя глаз от лица Руневского, он торопливо снимал с себя одежду: сюртук, рубашку, брюки, наконец белье, и не произносил ни слова. Было в этом что-то невыносимо порочное и завораживающее. В том, чтобы вот так стоять перед Руневским полностью обнаженным и наслаждаться его реакцией. Дашков хотел запомнить этот момент. То, как Руневский рассматривает его, судорожно сглатывая, как он часто и загнанно дышит, как нервно закусывает нижнюю губу. Запомнить и сохранить для себя, потому что, кто знает, что ждёт их дальше. — Вы не оставили мне выбора, — глухо произнес Руневский и коснулся губ Дашкова пальцами. Провел большим по нижней и толкнулся указательным и средним в рот. Дашков не стал противиться. Позволил пальцам скользнуть по языку и плотно обхватил их губами. Лицо у Руневского хищно заострилось, взгляд помутнел и стал еще темнее. Посасывая и облизывая его пальцы, Дашков осторожно прикусил подушечки, и восхитительный солоноватый вкус крови разлился во рту. В голове стало пусто и легко. В паху запульсировало горячо и сладко. Дашков почувствовал, что теряет равновесие, и Руневский подхватил его под спину другой рукой. Их тела соприкоснулись, и Дашков едва не лишился чувств, когда колючая ткань костюма прижалась к его обнажённой коже. Он никогда не испытывал одновременно такого смятения и такого же острого, невыносимого бесстыдства. Он стоял в чем мать родила перед застегнутым на все пуговицы Руневским и обмирал от восторга и возбуждения. Дашков все-таки застонал с пальцами Руневского во рту, невольно шире расставил ноги, подался вперед и тут же ощутил, как в бедро упёрся твёрдый член. Дашков тут же захотел взять его в рот вместо пальцев. Сперва облизать по всей длине. После проследить языком каждую вздутую венку, сдвинуть крайнюю плоть, смочить слюной головку, пощекотать уздечку. Ещё хотелось услышать, как Руневский начнёт стонать, когда он наконец пропустит член между губ и примет его так глубоко, как только сможет. Хотелось почувствовать, как он задрожит, когда Дашков будет сосать, втягивая щеки и помогая себе рукой. Но пока все это происходило только в воображении Дашкова, а в реальности он сам коротко скулил и постанывал, кусая и вылизывая трахающие рот пальцы. Цеплялся за обтянутые пиджаком плечи и терся членом о подставленную ногу, как почуявший суку кобель. А ещё пару секунд спустя Руневский отнял у него свои мокрые от крови и слюны пальцы, развернул Дашкова к себе спиной и толкнул к столу. Это было почти грубо и совсем не похоже на обходительного Руневского, но в их нынешнем положении ощущалось неизменно правильным. Дашков стиснул ладонями край стола, расставил ноги и прогнулся в пояснице. — Чертова отрава… — пробормотал на грани слышимости Руневский, и настойчивые скользкие пальцы прошлись между ягодиц, обвели дырку, смазывая ее, а затем уверенно протолкнулись внутрь. Колени ослабли и подломились, с губ сорвался хриплый стон, Руневский вовремя поддержал его, перехватив под грудью и уложил животом на стол. Пальцы из заднего прохода Дашкова он так и не вытащил. Наоборот, принялся двигать ими, разводить в стороны, растягивая тугие мышцы. Дашков видел перед собой разбросанные бумаги, перевернутую чернильницу и черные кляксы, запятнавшие стол. Его бросало то в жар, то в холод, и возбуждение росло с каждым новым толчком пальцев внутри. Теперь он уже сам насаживался на них, двигая бедрами. Руневский сзади молчал, только дышал шумно и часто. Дашков жалел, что не мог сейчас заглянуть ему в лицо — хотелось поймать бесценные искренние эмоции, которые обычно так глубоко спрятаны. Вскоре пальцы исчезли, зашелестела ткань, послышался звук расстегиваемых пуговиц, а потом к растянутому входу прижалась головка. Дрожь прокатилась через все тело, выломала позвонки, Дашков запрокинул голову и оскалился, рыча. Руневский вошёл в него одним резким толчком, разом выбивая весь воздух из лёгких. И сразу начал двигаться, не давая прийти в себя и не жалея. От внезапной боли потекли слезы, но Дашков постарался расслабиться, зная, что она уйдёт. Сперва смешается с острым, пряным удовольствием, а потом вытеснится им вовсе. А пока он впитывал каждое ощущение, каждый вздох и каждый всхлип и мечтал, чтобы это безумие никогда не кончалось. Руневский словно нарочно не трогал его, только вбивался мощными толчками, заставляя подаваться навстречу. По всему телу разбегались искры, перед глазами темнело и разум затягивало гостеприимной чернотой. В какой-то момент Руневский вошёл в него до конца и замер. Дашков тоже замер, переводя дыхание и облизывая пересохшие губы. От предчувствия чего-то важного болезненно защемило в груди. — Не отпускайте меня, Дашков. Не отпускайте никогда, — попросил Руневский, и внутри будто что-то взорвалось, осыпалось цветными осколками. Дашков мотнул головой, непроизнесенные слова растаяли на языке, и Руневский принялся беспорядочно, жадно целовать его везде, куда мог дотянуться. Шея, плечи, спина – Дашков чувствовал его губы на каждом дюйме своей кожи. И не только губы. От укусов тоже было не укрыться. Тонкие струйки крови щекотно сбегали вдоль рёбер и позвоночника, и Руневский медленно слизывал их, доводя Дашкова до исступления. Между ними происходило что-то запредельное. Казалось, раньше их как будто что-то бесконечно разделяло. А теперь словно в плотине открылся шлюз, и мощные воды хлынули потоком, круша все на своём пути. Они смывали десятилетия непонимания, противостояние длиною в век, обиды, большие и мелкие – все то, мешало просто и честно признаться хотя бы себе в самом главном. Руневский обнял его под животом, притянул ближе к себе, приподнимая над столом, и задвигался вновь. Постепенно его толчки стали чаще и мощнее. А ещё через минуту он уже вбивался в Дашкова с такой силой, что, если бы не удерживающая поперек туловища рука, Дашков бы не удержался на ногах. Тело стало таким чувствительным, что каждое прикосновение вызывало в нем болезненно-сладкую дрожь и от каждого толчка подламывались колени. Руневский брал его жёстко, не сбавляя темпа ни на секунду. Дашков насаживался на таранивший задницу член, выгибался, сводя лопатки, и запрокидывал голову, подставляя шею под острые клыки. Когда стало совсем невмоготу, он наконец опустил руку вниз, сжал ладонь вокруг члена и начал дрочить себе. Пальцы дрожали и плохо слушались, но все равно ладно скользили по влажному стволу. Пик удовольствия то приближался, то ускользал. Для того, чтобы кончить не хватало совсем чуть-чуть. Дашкову словно было мало толчков, мало поцелуев и укусов на шее, мало кулака на члене, мало Руневского внутри и снаружи. Хотелось ещё, вновь и вновь. Кровь кипела в жилах огненной лавой, пот заливал глаза, от запаха разгоряченной кожи кружилась голова. Руневский теперь тоже стонал, нанизывая Дашкова на себя, и их голоса причудливо переплетались в самую древнюю песню. Терпения иссякло, Дашков обхватил член плотнее и начал торопливо водить по нему кулаком. Его бил озноб, и глаза слезились. Он скользил по члену дрожавшей рукой, гладил головку. Мышцы пульсировали, сокращались, сладкое наслаждение скручивалось огненными кольцами в паху. Дашков двигал рукой все быстрее, мотал головой и вскрикивал, скалился и смаргивал влагу с ресниц. Руневский входил в него сильно и глубоко, будто хотел разорвать на части. Засаживал, ускоряясь с каждым толчком – до изнеможения, до сорванного дыхания, до судорог внизу живота, до последнего самого мощного движения, за которым только опрокинутые вверх тормашками звезды. Дашков кончал головокружительно долго, содрогаясь всем телом и сжимаясь внутри. Руневский крепко обнимал его сзади, царапая пуговицами кожу, и его семя толчками наполняло задний проход. Расколотый надвое мир медленно собирался в целое. — Вы всегда добиваетесь своего, граф, — спустя несколько долгих мгновений прошептал Руневский, задевая губами ухо. Вопросом это не являлось. А даже если бы и являлось, Дашков все равно не стал бы отвечать. Молчание порой было правильнее и красноречивее любых слов. А истина не нуждалась ни в каком подтверждении.