По крышам

      свяжись-найди-помоги-убей       поговори-следуй-ищи-ломай       дождись-беги-узнай-дерись       Эйден отдаёт себя за просто так, не торгуясь, не оставаясь в плюсе или выигрыше, получая в ответ лишь очередное задание и брезгливое «чужак» в спину, снова и снова, изо дня в ещё один бесконечный день.       С его приходом даже огонь в общем кострище – жестяная бочка с отсыревшими дровами и горстью угольной пыли, зато звучит как – горит слабее, не отдавая тепло тому, кому здесь нихрена и ни разу не рады.       Здесь за каждое слово готовы порвать, за любую помощь отобрать в два раза больше, и Эйден выгрызает зубами наводки, подсказки, ответы отвратительно медленно – у всего есть своя цена, пилигрим.       От постоянного бега мышцы на зудящих усталость ногах дергаются, перекатываясь под кожей раскалёнными стальными шариками.       Эйден бьёт кости на бетонных карнизах и нагретых солнцем ржавых автомобильных каркасах – ладони жжёт канатами и рукоятью очередной металлической трубы, в горле першит жаждой, вирус зудит на коже химикатами, и Эйден всё ждёт момента, когда наконец-то привыкнет к происходящему.       Хакон один улыбается, бросает шутки, держится в равном с ним темпе в гонках по крышам, и протягивает руку, а Эйден думает – честно касаясь широкой ладони, серьёзно заглядывая в насмешливые глаза, разделяя ночлег, доверяя сны – только посмей оказаться мудаком, сука, только посмей.       Нет, родным он не стал, но привычным – пожалуй.       Разломы в асфальте заливает дождем – удивительно, но не окровавленным и не грязным – зелень по периметру крыши темнеет, разливаясь в воздухе непривычной сладостью – Эйден вспоминает, что так пахнет весенняя чистота.       Это что-то из прошлой жизни, теперь больное и чужеродное.       А Хакон легонько ударяет его в плечо и указывает на пустующий от тяжёлых облаков кусок неба, роняя бурный поток наполовину забытых слов – что-то о поясе Ориона и Сириусе – рисуя в воздухе незримые линии.       Эйден усмехается – подобным дерьмом он мог зацепить какую-нибудь девчонку ещё до начала эпидемии, когда оставалось место для мягкости и цветочной нежности, когда не трахались за бутылку воды и за ночлег под ультрафиолетом без ножа за голенищем.       Но слушает внимательно, чёрт знает зачем.       У них общий матрас – сухой и тёплый, пусть и впивающийся пружинами в спину – в мансарде, слишком тесной даже для одного, но это только к лучшему – меньше шансов обнаружить за спиной заражённого или ощетинившийся лезвием кинжал.       На ужин консервированная кукуруза и вяленое мясо с базара, ступени протяжно скрипят под ногами, а перила до сих пор остаются на ладонях запахом свежего дерева, в углу складируется старый хлам – это всего лишь временное убежище.       Эйден говорит себе не доверять – слишком много риска для незнакомого человека, слишком много доброжелательности и помощи – поэтому напоминает себе ожидать удара по затылку.       А затем Хакон смеётся, легко и коротко, честно покрывает грязью всех: выживших, миротворцев, ренегатов и даже Вальца, – вспоминает прошлое, строит планы на будущее       зовёт с собой к морю и зарывается пятерней в волосы, и без того взлохмаченные ветром – не кисни, малыш.       И Эйден засыпает к нему спиной.