С огоньком

Толкая засранца лицом в стену — прямо в обшарпанную и запятнанную черти чем стену, — Гэвин чувствует, как внутри все кипит от радости. Этих говнюков они пасли буквально месяцами, проклятье, да Гэвин уже и припомнить не мог, когда, придя утром на работу, не смотрел первым делом, есть ли какие-то новости по банде Келли, а перед сном не думал, как бы этих придурков подловить. Увы, придурки были слишком хитрые, чтобы наследить и попасться, да еще и меняли постоянно свои так называемые штаб-квартиры, и взять их на горячем долго было задачей повышенной сложности. Как выражается один зануда. Так что да, Гэвин имеет право на небольшое злорадство, эффектным жестом вытаскивая из кармана наручники и надевая их на запястья вертящегося засранца. И если при этом он впечатывает засранца в стену чуть сильнее, чем требуется, то кто его осудит? — Не дергайся, говнюк, — цедит он почти ласково. Ликование требует выхода. Вокруг царит форменный ад: полицейские наперебой зачитывают права (музыка для ушей), укладывая на пол особо ретивых, звенят наручниками и переговариваются по рациям; свет от мигалок врывается в окна и придает происходящему праздничной атмосферы. Так что никто не обращает особого внимания, когда Гэвин хватает задержанного за скованные за спиной руки и тащит за собой — только парочка самых дерзких провожает его полными ненависти взглядами, явно в красках представляя, как он сейчас будет выколачивать признание. Гэвин ухмыляется им погаже. Пнув ногой несколько дверей и наконец обнаружив комнату с мебелью и без горы оружия на полу, он заталкивает арестованного внутрь — тот едва не падает — и захлопывает дверь как можно громче. От стены отваливается кусок штукатурки и шлепается на пол. Сердце Гэвина колотится как бешеное — грохочет в голове. Он так возбужден, что едва не орет. Черт, это было слишком долго! Слишком. — Что за херня на тебе надета? — не выдерживает он. Коннор расправляет плечи и медленно оборачивается, на его лице расцветает самая наглая из ухмылок. Наручники падают с громким звоном. — Полицейская форма не слишком подходила, — тянет он. Гэвин два месяца его не видел, он готов на что угодно — буквально готов трахнуть его на столе (здесь и стол удачно есть), хоть в полицейской форме, хоть в мешке из-под овощей, хоть голышом. Особенно голышом. Словно прочитав его мысли, Коннор ухмыляется еще шире, обходит стол и плюхается на пыльное кресло, задирая ногу на край столешницы. Гэвин шумно втягивает носом воздух — ему кажется, у него изо рта капает слюна прямо на грязный пол. Потому что он лукавит, когда говорит, что наряд Коннора ему не нравится: какому мертвому бревну не понравятся эти порнографические кожаные штаны, которые обтягивают длинные ноги Коннора, и футболка с драным воротом, слева обнажающая ключицу, и разлохмаченные в процессе потасовки волосы, и… — Почему ты весь в блестках? — выпаливает Гэвин. — Это для маскировки, — не моргнув глазом отвечает Коннор и небрежным жестом пристраивает руку на бедре. Рука вся в блестках, и бедро все в блестках, и Гэвин на мгновение теряет нить разговора. Не все ли равно, в самом деле, почему Коннор блестит, если они два месяца не виделись? Два долбаных месяца Коннор внедрялся в эту банду — хотя Гэвин с самого начала считал идею отстойной. Два месяца Гэвин к нему не прикасался, не слышал его голос, не… — Ну, ты будешь меня допрашивать, коп? И, черт, Гэвин больше не может терпеть! Одним движением оказавшись рядом, он скидывает ногу Коннора со стола и рывком выдергивает того из кресла. Коннор будто готов к этому (конечно, он готов), улыбка ни на секунду не меркнет, и сам Коннор как раскаленный — жар каркаса чувствуется сквозь тонкий скин. Гэвин тянется к его губам, секунду они словно зависают в обещании близости, и не следовать порыву невыносимо, мучительно, но… В последний момент замерев, Гэвин резко разворачивает Коннора и упирает лицом в стол. — Конечно, я буду тебя допрашивать, — голос дрожит, пульс грохочет в ушах. Коннор вздрагивает — смеется, — но не делает попыток выпрямиться, и Гэвин чувствует, как потеют ладони, когда заводит его руки за спину. Столько тоскливых вечеров он строил планы, а теперь едва дышит и не знает, с чего начать. Но драная футболка задирается, открывая покрытую родинками спину, и Гэвин понимает, что время колебаний прошло. — О, ты мне на все вопросы ответишь, — бормочет он, прижимая ладони к ягодицам, обтянутым кожей штанов, — будешь умолять… Боже, эти ягодицы охуенные, это в самом деле лучшее, что случилось с Гэвином за несколько недель! Однозначно! — Если хочешь, я могу даже кричать, — Коннор снова смеется, но его голос металлически модулирует, — для достоверности… Не дожидаясь окончания, Гэвин сдергивает с него штаны сразу до колен. Целомудренные боксеры (а ведь Гэвин уже приготовился ревновать, потому что блестки) отправляются следом, и Гэвин, не выдержав, вжимается пахом в эту невероятную и снящуюся ему по ночам задницу. Коннор стонет. Громко. У Гэвина перед глазами взрывается самый настоящий ядерный взрыв — мгновенье кажется, что он так и кончит прямо сейчас, в штаны, от одного только давления на его напряженный член и обалденного вида этих ягодиц, втискивающихся в джинсы Гэвина. Трясущимися руками он проводит по спине Коннора, обхватывает и сжимает талию — он как пьяный, никак не может приступить к решительным действиям. Каждое движение дурманит. — Скорее, — шипит Коннор, вот уж кого нерешительным не назовешь, — не тормози, Гэв! Пожалуйста… И Гэвин словно просыпается. Щелкает пряжка ремня, вжикает молния, и он буквально скулит, когда между ними не остается никаких преград. Гэвину жарко, перед глазами все расплывается, и хочется одновременно наконец разрешить это напряжение и продлить «прелюдию» как можно дольше. Но на «дольше» его не хватит. Дрожа от нетерпения и странной робости, он прижимается губами к голой спине. Скин пахнет чем-то незнакомым — и Коннором, его неповторимым запахом, сводящим Гэвина с ума. Гэвин медленно спускается к пояснице, приоткрывая рот, наслаждаясь каждым мгновением этой пытки. Все как в дурмане, Гэвину жарко и душно, кожа зудит, мышцы ноют. Его язык скользит между ягодицами, и Коннор снова стонет под ним — издает невероятные звуки, пока язык Гэвина играет с ним, обводит сжатое отверстие, подготавливает к тому, что будет дальше. У Гэвина, конечно, не такой длинный язык, как у Коннора — но он тоже умеет им пользоваться. И он пользуется. Но пружина в животе скручивается все сильнее, и больше нельзя — он не может — медлить. Гэвин выпрямляется, головка его болезненно напряженного члена проскальзывает туда, где только что был язык, нажимает, протискивается внутрь, и первую секунду давление почти болезненное. Гэвин никогда не замечал у себя мазохистских наклонностей, но такие вынужденные разлуки явно могут расширить его горизонты. Хотя лучше нет. — Давай, кричи, — сипит он, толкаясь бедрами вперед и входя сразу до основания. Коннор кричит. И Гэвин, наверное, тоже. Жар обволакивает его, и это в сто — в миллион! — раз лучше, чем в его воспоминаниях и фантазиях. Гэвин теряет контроль над своим телом и над временем, он может только двигаться — трахать Коннора так, что стол под ними трещит, а на запястьях Коннора остаются синие пятна от его пальцев. Коннор подается навстречу при каждом движении, их бедра ударяются друг о друга так сильно, что Гэвин не удивится, потом обнаружив синяки. Оргазм накрывает его внезапно, без предупреждения, поглощает с головой и на томительные секунды выкидывает из реальности — чтобы снова вернуть в пыльную комнату, где воняет краской и оружейной смазкой — и пахнет волосами Коннора, и его горячая спина сейчас единственное, что притягивает Гэвина к реальности. Облизывая пересохшие губы, он тянет Коннора за плечо. Тот выпрямляется — медленно, словно тело его не слушается, — и несколько мгновений они просто стоят рядом, делят тепло и воздух, даже не прикасаясь друг к другу, но по-прежнему словно не разъединившись. А потом их губы наконец сливаются — и это как откровение, стирающее мучительные месяцы. Гэвин только сейчас понимает, что все кончено, наконец-то эта разлука завершена, они снова вместе. Коннору не грозит смерть, если кто-то узнает в нем полицейского — даже если узнает, что он андроид. Гэвин не будет больше вздрагивать от каждого звонка, каждого сообщения, в любую секунду ожидая страшных новостей. Он больше не будет засыпать один, спешно и виновато удовлетворяя себя под одеялом — потому что только эти мгновения и фото Коннора на телефоне помогают отвлечься от тягостных мыслей. — Наконец-то, — шепчет он, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха — он чувствует вкус Коннора на губах, — наконец-то… Он впервые за все это время по-настоящему счастлив. Ресницы Коннора вздрагивают — он открывает глаза, и в них Гэвин читает все, что пока не может сказать вслух. Не здесь. У них будет время наедине — теперь обязательно. — Наконец-то, — повторяет Коннор. И улыбается.