Игра шахматная

— Здрав буди, великий государь… В низком, земном поклоне склоняется Фёдор Басманов. Колотится сердце у него в груди, будто выпрыгнуть готово. Бывает милостив царь всея Руси Иоанн Васильевич, однако же бывает и суров. И в последние годы, сказывают, порою от настроения лишь царского сие зависит. Как знать, угодишь али нет? А ежели вспомнить ещё, зачем пришёл… что отец родной наказывал… — Ну здравствуй, Федюша. Сказывал батюшка твой, Алексей Данилыч, что желаешь ты игре шахматной обучиться? Ласков голос царя, весел, да будто насмешка в нём лёгкая. Не гневается, стало быть; не за что ему на опричника своего верного, Фёдора Басманова, гневаться. — Желаю, государь… Распрямил спину Фёдор, поднял голову, вспыхнули у него жарко щёки. Только сейчас разглядел как следует: на столе, подле коего царь сидит, стоит доска шахматная, золочёная, и фигуры, из заморского дерева чёрного да кости драгоценной слоновой искусно вырезанные, на ней будто отряды перед боем расставлены. — Что ж, садись, коли так. Окажу тебе милость, лично обучать стану. Отца твоего заслугам воинским — да и твоим также — сим почёт окажу. Промолвил слова последние царь — а сам усмехнулся при них в бороду, очи, неотрывно на Фёдора глядящие, пламенем жгучим да тёмным вспыхнули. И мнится Фёдору: нет дела ныне царю до воинских заслуг ни отца, ни сына Басмановых. Об ином государь мыслит, на него глядя; и хотя речи ведёт не о том, а помыслов своих не скрывает вовсе. Вновь кланяется Фёдор, садится покорно к столу. Но и его мысли не о шахматах: о чём отец с царём говорил? Только ли просил сына игре шахматной обучить? А сыну в глаза иное сказал. Постарайся, говорит, красою своею увлечь государя. Коли не случится сие, боюсь, не удержаться нам надолго близ трона царского; ни оборона Рязани не поможет, ни что иное. Найдутся завистники, найдутся клеветники, царю на нас с тобою нашепчут, на меня в первый черёд, а нешто ты не желаешь отцу родному подсобить? И отказать бы, да не откажешь. А по правде молвить, так и не желал Фёдор отказывать просьбе отцовской. Не единожды он уже огненные взоры царские на себе ловил, и всякий раз от взоров тех будто пламень жгучий по телу всему прокатывался… — Красив ты, Федюша, — а и голос царский будто огнём опаляет. — Волосы будто крыло вороново… Серьги в ушах, смотрю, мало не женские? И вновь смотрит царь будто с насмешкою лёгкою. А на дне очей его глубоких всё едино пламень тёмный горит. — Материны осмелился надеть, государь… — Хорош, — повторил царь довольно, даже как будто оценивающе. — Ладно, Федюша, смотри сюда, на доску. Учить тебя буду. Пытается Фёдор в правила мудрёные игры шахматной вникать, да всё менее ему о шахматах думается. Красою своей государя увлечь… как — увлечь?.. Да и сам уже, кажется, увлёкся, а и вовсе не тем, о чём отец наказывал… — Смотрю я на тебя, Федюша, и думаю, — вздрогнул Фёдор от голоса царского, сквозь морок пугающий да почти уже сладостный пробившийся. — Али нет в тебе дара к игре шахматной, али мысли твои далече бродят? Рухнул Фёдор подле стола на колени. Голову закинул, серьги серебром в ушах зазвенели, кудри чёрные по плечам разметались. Стыдно и страшно: самолично государь Иван Васильевич шахматам его обучать пытается, а мысли ведь и верно не о том! Всё-то понял сразу царь, вот сейчас и прогневается… — Не вели казнить, царь-батюшка… И перед отцом то ли стыдно, то ли зло на него берёт. Увлеки красотою своею, велел! Да как увлечь-то, брать, что ли, и донага прямо в царских покоях раздеваться? Нешто он девка срамная, непотребная, нешто ведает, что да как? Сам отец-то тоже толком ничего объяснить не мог. Увлеки — и всё тут. А тут не то что красою не увлёк — кабы самого сейчас к Малюте в подвалы не повлекли… А государь тоже встал из-за стола, о фигурах шахматных позабыв. Навис над коленопреклонённым Фёдором, усмехается. — Да за что ж тебя казнить? Али, — пропустил прядь волос смоляных меж пальцев, провёл ладонью шершавой по щеке, пальцами лицо за подбородок приподнял, — виновен в чём? Так повинись от всего сердца, может, и помилую… Распахнул Фёдор глаза синие. Честно промолвил — хоть о наказе отцовском, конечно же, и умолчал: — В том я виновен, что не об игре думал, а о тебе, царю мой… Была не была. Коли пропадать, так всё едино. А как ещё «красою увлечь», он и вовсе не ведает; только по правде сказать и мог. А царь вновь пальцы сильные ему в волосы запустил. Потянул за них, с колен приподнял, к лицу одновременно склоняясь. И — поцеловал прямо в уста, поцелуем жарким, опаляющим. И вовсе позабыл Фёдор до сроку о правилах игры шахматной. Да и о наказе отцовском — хоть и вышло так, что исполнил. …Обо всём, кроме царя, позабыл.