Передоз

9 марта в семье Мин родился ребенок. Прелестнейшая омежка быстро стала любимцем всей семьи и окрестили его — Юнги. Ребенок рос избалованным до определенного момента. Может быть, судьба решила что он слишком нахуй счастлив, что заботливо преподнесла ему на блюдечке отчима с не слабыми проблемами с психикой. Отец ушел, когда Юни было пять. Светлые воспоминания о нем начали быстро угасать, а вместе с ней и спокойная жизнь в их семье. Мать тянула лямку одна, работала не покладая рук, лишь бы у ее любимого мальчика все было. С каждым днем он слишком сильно становился похож на ее мужа и налюбоваться своим малышом она не могла. Сын стал ее якорем в этом мире. По прошествии несколько лет и в семье появился новый альфа. Неконтролируемые вспышки агрессии, вечные ставки, алкоголь. Потом он начал бить маму. Все началось с обычных ссор. Мужчина работать не хотел, а быть точнее он просто перестал. Вот так вот просто утром проснулся и понял, что рот он этой работы наоборот и обратно, никуда не пошел и лег дрыхнуть дальше. Так собственно он сначала не вышел один раз, а потом и вовсе забил. Так что мама Юна теперь несла на своих плечах трех человек в одиночку. Две работы выматывали ее донельзя. Биологический отец омеги периодически скидывал свою огромную (нет) помощь в виде копеек в качестве алиментов, однако этого не хватило бы даже на школьную форму. Так что мальчик часто оставался дома наедине с отчимом. Сначала они жили в большой светлой квартире, а потом уже им пришлось ее продать к чертям, чтобы купить маленькую квартирку на окраине городка, в попытке сократить расходы и погасить долги. Юнги впервые понял, что в доме опасно, не тогда, когда его ударили. Он понял это тогда, когда в доме стало слишком тихо. Никто не ругался, он не плакал, настенные часы перестали тикать. На улице тоже словно все затихло. Тишина в этой квартире никогда не означала покой. Она означала ожидание. Ожидание ключа в замочной скважине двери. Ожидание тяжелых шагов, означавших приближение пиздеца. Ожидание того, как воздух вдруг станет густым, как перед грозой, и дыхание само собой замрёт где-то между вдохом и выдохом. Ему было восемь. Худой, темноволосый мальчишка выглядел младше своих лет из-за недоедания. Домашняя одежда не по размеру больше, свисала мешком. Волосы грязной копной падали на глаза. Он сидел на полу в своей комнате, прижав к груди колени, считал трещины на потолке и шептал числа так тихо, будто если они прозвучат громче, их услышит не кто-то сверху, а кто-то снизу - из-под кожи. И в этот момент он рассыпется на миллионы осколочков уже не в силах собраться в одно большое тело. Один. Два. Три. На «четыре» хлопнула входная дверь. Юнги не вздрогнул. Он уже знал: если тело реагирует слишком резко — это его злит. Если реагирует слишком слабо — тоже. В целом, не было ничего что не злило отчима в той или иной степени. Нужно было не реагировать вообще. Стать мебелью. Стать воздухом. Стать ничем, слиться со стеной и избавиться от телесной оболочки. Шаги были тяжёлыми. В комнате резко запахло табаком, сырой одеждой и дешевым алкоголем, который приносили с собой с улицы так же неизбежно, как грязь на подошвах. Отчим. Он никогда не называл его «папа». Даже в мыслях. Даже когда был совсем маленьким. Даже в тот момент когда мама только его привела и он был добрый и милый, омега не мог себе позволить выдавить из себя это ебливое слово. Родного отца он не видел уже давно, в голове не было мыслей о том, что он хороший, потому как по рассказам мамы знал что он такая же скотина как и все остальные альфы. Но даже имея такое преимущество, мужчина папой для Юна не стал никогда. Если мать и была дома, то в этот момент почему-то всегда исчезала. Не физически — она была где-то в квартире, на кухне, в ванной, за тонкой стеной. Но её не существовало. Она становилась тенями, звуками воды, скрипом двери. Всем, кроме защиты. Может боялась что ее альфа уйдет, а может просто стало кристаллически плевать что происходит в квартире, лишь бы не трогали ее, не ушел бы из семьи ее мужчина, да и не мешали отдыхать перед второй работой. — Ты где? — голос отчима звучал слишком громко в этой тишине, Юнги не ответил. Потому что в молчании иногда было больше шансов на то что его не тронут. Шаги стали ближе. Дверь в его комнату распахнули без стука, стук здесь был роскошью и незаслуженным правом. Личное пространство? Неа, не слышали. Откуда у безотцовщины есть право на жизнь? — Я спрашиваю, ты где, ублюдок? Юнги медленно поднялся. Медленно — чтобы не раздражать. Медленно — чтобы не выглядеть вызывающе. Он стоял, опустив глаза, смотрел на его ботинки. Грязные. Вечно грязные. И всегда он заходил в дом в обуви и плевать что мать выходной потратила на то, чтобы вымыть квартиру до скрипа. — Здесь, — сказал он. Слишком тихо. Следующий удар пришёл не сразу. Сначала был смех. Низкий, расползающийся по комнате, как плесень. — Слышно тебя, как мышь под дохлой кошкой. Громче говори, ты пацан или что. Хотя о чем это я, ты вырастишь и будешь в жопу давать, как омегам и положено. От мужского одно название. Да, может причина ненависти и скрывалась в его природе омеги. Но извините, Юнги там особо лежа в матке в окружении плаценты не выбирал себе пол. Рука схватила его за ворот футболки. Рывок — и Юнги уже не стоял. Он летел. Стена встретила его спиной. Больно было не сразу. Сначала всегда была пустота. Вакуум. А потом боль догоняла — разом, всей массой наваливалась и придавливала к полу. Он не закричал. Юнги очень рано понял: крик — это не просьба о помощи. Крик — это провокация, которая очень хорошо работала. — Ты опять весь день дома сидел? — звучало над ним. — Я пахал, как проклятый, а ты тут, блядь, сидишь на моей шее и жрёшь? Он не знал, что значит «пахал как проклятый». Но знал, что любой его ответ будет неправильным. А еще знал, что отчим не работал. Просто шлялся и бухал как не в себя, а теперь нужно сделать хоть что-то, чтобы дать возможность себе проораться. — Я… я делал уроки, — сказал он. Это была правда. Омега всегда старался учиться хорошо, чтобы в будущем была возможность поступить в хороший универ и добиться хоть чего-то в этой ебанной жизни. Удар пришёл по щеке. Не с замаха — экономя силы, хотя бы не так больно. Как будто выбрасывают мусор. — Врёшь. Юнги не плакал. Слёзы текли сами, без звука, без всхлипов. Это тоже было умением — плакать бесшумно. Отчим же смотрел на него несколько секунд, как на что-то сломанное, что ещё можно починить пинком. — Слышь, сука, — бросил он в сторону кухни. — Ты своего выродка вообще воспитывать собираешься? В ответ — тишина. Всегда тишина. Юнги лежал на полу, смотрел на пыль под кроватью и думал о том, что если смотреть очень внимательно, можно представить, будто это ночное небо. Маленькие звёзды из песчинок. Своя собственная вселенная, в которой нет криков, было спокойствие и тишина. Он хотел туда.

***

С восьми лет у Юнги появилась привычка: он научился исчезать, оставаясь на месте. Вылетал из пространства, пропадая в своей вселенной, мыслями уходя куда-то далеко и был бы он рад, если бы была возможность оставаться только в мире из своих мечтаний. В школе его все считали странным, с ним никто не общался, с ним никто не сидел и никто не подходил. Он не дрался, не жаловался на других, когда задирали, не спорил когда требовали списать или сделать домашку, или написать эссе. Он сидел на последних партах, стараясь проникнуть в кабинет задолго до начала уроков, лишь бы ни с кем не пересечься. Мальчик писал аккуратным почерком, особо не выделялся и проблем никому не создавал. А то что его в туалете гнобят другие ученики, то это уже мелочи. Юнги никогда на них не жаловался. Учителя любили таких детей. Тихих. Удобных. Не мешающих. Никто не любил задавать ему вопросы и разговаривать с ним. Неинтересно было. С бледного вытащить слово было тяжело, проще с трупом диалог вести и то больше заинтересованности было бы. Иногда на уроках он чувствовал, как под одеждой у него пульсировали синяки. они напоминали о себе каждую минуту, не давая расслабиться. Другие дети изредка спрашивали: — Откуда у тебя это? Он коротко отвечал: — Упал. И это была правда. Он действительно всё время падал. Об стены. О столы. О взрослых. К десяти годам он уже знал, какие удары оставляют следы, а какие — нет. Какие лучше принимать на спину. Какие — на рёбра. Как закрывать лицо. Как напрягать мышцы, чтобы не сломали что-то случайно. Он учился выживать как ремеслу. Ну и справедливости ради, преуспевал в этом. Мать иногда мазала ему синяки. Всегда молчала, старалась не смотреть ему в глаза, напевала под нос песенки, словно ребенку ее было лет пять и он упал с качели. Будто лечила не его, а последствия своей трусости и слабости. Периодически, мелкому казалось что мать если не сидит на чем-то тяжелом, то прибухивает точно. Настолько пустой у нее всегда был взгляд. — Всё будет хорошо, — спокойным голосом говорила она. То ли успокоить сына, то ли себя. Верила ли она сама в свои фразы? Юнги же знал: это означает «нихуя не изменится».

***

Первый раз он захотел умереть в свои одиннадцать на день рождения. Не из-за боли. Боль была привычной, как погода. Сменялась, была разной, но всегда возвращалась. Он захотел умереть из-за мысли: «Если меня не станет — здесь будет тише». Думается, это не особо правильно, когда в детской башке возникают подобные выводы. Но в последствии омега попасть к мозгоправу не желал, да и бабла на это дело не имел. Однако что-то упорно долбило ему в голову. Он стоял на табуретке в ванной, смотрел на провод от фена. Детские ладошки дрожали не от страха — от ответственности. Он не знал, получится ли. И будет ли это больно. Качающаяся под ногами табуретка не придавала уверенности, мальчик еще с минуту посмотрел на петлю и слез. Не потому что испугался. Потому что вспомнил: мать не умеет плакать тихо. И тогда ей будет ещё тяжелее. Она будет плакать, а отчим злиться из-за ее слёз и соплей. И это стало его первым компромиссом с жизнью. В двенадцать он впервые попробовал сигарету. Её ему дал старшеклассник за школой. Просто так. От делать нехуй. Юнги оказался рядом с ним случайно. Молча потянулся за сигаретой, ему объяснили как курить, Мин затянулся, закашлялся и его вырвало, казалось он кишки сейчас оставит в этих кустах. Он реально не удивился бы, увидев часть желудочно-кишечного тракта вперемешку с блевотой и скудным содержимым желудка. Но на секунду перед этим он почувствовал что-то странное. Лёгкость, по телу расплывалось волной удовольствие. И как будто внутри стал тише хотя бы на полтона. Он запомнил это чувство навсегда. И жил дальше в попытках поймать его и удержать у себя как можно дольше. Когда ему было тринадцать, отчим ударил его так, что Юнги потерял сознание. Это был не самый сильный удар. Просто слегка неудачный. Мудила не рассчитал силу, ебанув мелкого по голове. Он очнулся под столом, все кружилось, а тело ломило. Мать сидела рядом, держала его за руку. Впервые держала так крепко, словно боялась что потеряет. — Прости, — сказала она. Он не ответил. Потому что не знал, за что именно мамка извиняется. За удар? За годы? За то, что это хуепутало всё ещё здесь? После этого отчим стал бить реже. Не потому что раскаялся. Этот кусок дерьма не знал такого слова как «совесть». А потому что испугался за свою жалкую шкуру, за возможность оказаться в тюрьме, в какой-то степени за жену, которая любила сына больше жизни, о чем он знал. И это было, пожалуй, самым страшным — понять, что его жизнь теперь стоит ровно столько, сколько страха в чужих глазах. В четырнадцать Юнги впервые ушёл из дома на несколько дней. Он ночевал на лестничных площадках, в подъезде заброшки, на старой остановке. Был голодный. Мёрз. Но дышал так свободно. Стрелял сигареты у прохожих, согреваясь теплом дыма. Изредка альфы постарше останавливали его свистом и хохотом. Звали отдохнуть и развлечься в обмен на деньги и крышу над головой. Было заманчиво, однако омега понимал, что это не лучшее что он может сделать. Кидая факи, он съебывал как можно быстрее, в попытке найти новое безопасное и относительно теплое место. Когда он вернулся домой, то обнаружил, что собственно его никто не искал. Мать сказала: — Где ты был? Сложив руки в карманы джинс, он коротко ответил: — Гулял. Она кивнула и принялась за готовку дальше, словно ребенка для нее уже не существовало и это было абсолютно нормально — вот так пропадать и появляться. Так закончилась их попытка быть семьёй. К пятнадцати у него появились друзья. На самом деле — такие же беглецы, как он. Омеги, альфы — все ходили вперемешку. Кто-то конечно встречался, трахался между собой, но тем не менее они могли называть себя маленькой семейкой. Да, неблагополучной, но все же. Они пили дешёвый алкоголь, курили всё, что горело, смеялись без причины. Искали причины радоваться и жить дальше. И впервые за долгое время Юнги смеялся тоже. Нервно, громко, до боли в груди. И почему-то хотел жить. Однажды кто-то из старших сказал, кажись его звали Сехун, вытащил с кармана пакетик с таблетками и протянул омеге: — Слышь, Юн. Есть тема. Хочешь попробовать? Юнги не спросил, что именно, а собственно было глубоко насрать, что на этот раз ему дадут. Потому что внутри него уже давно было желание: «Хочу хоть что-нибудь, что выключит меня полностью». Вкинулся таблетками с чужих рук, словил приход и валялся невменозе часов шесть под пристальной охраной таких же торчков, каким являлся теперь и он. Друг о друге в их маленькой семейке заботились, так как мразями никто не был. Просто недолюбленные детки искали таких же, в попытках обрести любовь и заботу. В шестнадцать он понял, что пустота — тоже зависимость. И что скоро в его жизни появится что-то, что заполнит её слишком сильно. Юнги упарывался все чаще, вскоре понял что даже под кайфом может посещать школу и занятия, не вызывая подозрений. Хотя и старался не приходить никуда в таком состоянии. На очередной тусовке, словил кличку Бледный. Ровно после того, как в попытке угнаться за кайфом, накурившись, сидел у стены и молча плакал, прячась от кошмаров собственной фантазии.

***

С Чимином Юнги познакомился в тот год, когда окончательно перестал считать дом своим. Все чаще пропадал на улице и на тусовках. Завел парня с которым жил и ночевал у него дома, лишь бы не приходить в свою квартиру, пропитавшуюся болью и ненавистью. Чимин был омега, как и он. Папа-омега был отцом одиночкой, так как альфа его умер, оставив омег вдвоем. Он был красивый, крашенный в рыжий, с узкими глазами щелочками и милой улыбочкой. Худой донельзя, словно не кормили, хотя дома и в школе всегда ел досыта. Но вес не набирал, сохраняя стройные ножки и тонкую талию, которой завидовали все девушки. А карамельного цвета кожа так и манила к себе. Знакомство их случилось в школьном спортзале. Юнги туда загнал учитель насильно — за «прогулы» и «асоциальное поведение». Он сидел на скамейке, смотрел в пол, когда рядом кто-то плюхнулся слишком резко, слишком живо, слишком… громко. — Ты всегда такой мрачный или только по четвергам? — спросил голос. Юнги не поднял головы. — Всегда. — Удобно, — хмыкнули рядом. — А я, видимо, твоя компенсация. Буду радоваться за тебя. Юнги всё-таки посмотрел. Чимин был странно тёплым. Не по внешности — по движению. Он улыбался так, будто не знал, что это может быть опасно. Глаза постоянно светились без причины. Такие люди обычно долго не живут в плохих местах типа их района. Их либо ломают мудаки, либо они уходят там где по-настоящему хорошо. — Ты Юнги, да? — спросил он. — Про тебя говорят, что ты как призрак. — Тогда не задавай вопросов. — А я люблю призраков. Они честнее людей, потому что после смерти не врут. — Бля, ебать, ты такую хуйню несешь. Это была первая фраза, которую Юнги не смог оттолкнуть. Наоборот, она ему даже понравилась. Было что-то в ней по своему… конченное. Омега хмыкнул, взъерошив свои темные отросшие уже по плечи волосы. Чимин оказался из тех, кто не боится молчания. Он мог молчать рядом и не требовать слов, не лезть в душу, не ковыряться в недрах серых извилин. С ним было комфортно молчать и периодически они только это и делали. Иногда он просто сидел, жевал жвачку, болтал ногами и существовал — без претензий и вопросов. Не стремясь заполнить тишину словами, он просто мог сидеть рядом, показывая что будет вместе с Юнги до конца. Для Юнги это было чем-то новым. Обычно его либо били, либо требовали. Чимин же в его жизни просто был рядом.

***

Первый раз Юнги напился вместе с ним на крыше заброшки. Они делили бутылку какой-то паленой водки на двоих, сидели, лежали, иногда свесив голову с крыши и смотрели на город снизу вверх — перевёрнуто, неправильно, но красиво. Курили самые дешевые сигареты и просто наслаждались. — Сучка моя любимая. Ответь. Ты ведь не хочешь жить, да? — внезапно спросил Чимин. На улице уже начало темнеть и звезды обсыпали небо. Юнги вздрогнул. — С чего ты взял? — Ты ходишь так, будто тебе всё время жмёт твое существование. Юнги долго молчал. — Я не хочу умирать, — сказал он. — Я просто, блять, искренне не понимаю, зачем мне оставаться. Я лишний. Что для мамки, что в целом. Я и как омега неправильный. Посмотри на меня и на себя. Ты аккуратный, стройный, пахнешь малиной, а от меня несет табаком. Это же запах альфы, не омеги. Я, блять, родился корявым. Чимин кивнул, будто ему сказали что-то очень знакомое. — Значит, пока останемся вместе. Вдруг разберёмся. И никакой ты неправильный. Ты самый лучший. Это было не обещание, не просто слова, которые были сказаны по пьяне. Это была их клятва, в которую Мин так отчаянно верил. В шестнадцать Юнги впервые ушёл в запой не на выходные, а «пока не получится выключиться». Бухал до беспамятства. Он просыпался не потому, что выспался, а потому что организм в очередной раз решил сдаться. Горло было сухое, как будто он всю ночь жрал песок. Во рту вкус железа и мерзкой гнили . Голова не болела — она гудела, как ебанный трансформатор. Не боль, а фон. Постоянный. Как будто его подключили к сети, а он не мог выдернуть провод и отключить назойливый шум. Руки дрожали. Не заметно для других — но он то все видел. Он всегда видел. Смешно: он всё ещё что-то «контролировал». Тело просило не воду. Не еду. Тело просит яд, алкоголь в таких дозах, что вырубало и наконец он мог бы лечь спать без кошмаров и снов. И в этот момент он ненавидел себя особенно сильно, потому что знал, это больше не «хочу выпить и отдохнуть». Это было — надо выпить чтобы отдохнуть. Когда он начинал трезветь, то все становилось хуже. Тревога накрывала, как сирена. Без причины. Просто потому что он был и есть. Руки тянулись к телефону, видели пропущенные от Чима, но он так и не написал ему ни строчки. Сердце стучало так, будто омега пробежал марафон, хотя тело его не сдвигалось с места последние десять часов вообще. Мысли были липкие, мерзкие. Утопая в ненависти себе, он глушил его новой порцией алко. И самая страшная мысль звучит спокойно, почти нежно: «Давай ещё чуть-чуть. Просто чтобы отдохнуть немного.» Когда алкоголь доходит до крови — мир снова становится ватным. Не легче. Тупее. Омегу собственно больше ничего не удивляет. Он ловил себя на том, что ему было как-то плевать, жив он или нет. Он уже не активно хотел умереть — нет. Просто… если исчезну сегодня, ну и ладно. Люди вокруг что-то говорили. Он кивал, иногда смеялся, иногда резко злился. Иногда хотел плакать так, чтобы было слышно на другом конце города. Но чаще ему было — пусто. Охуительно. Как в заброшенном подъезде. Вот именно за этим омега и гнался. Самое страшное было не похмелье. Самое страшное — момент, когда алкоголь заканчивается, а он ещё нет. Он оставался один на один с собой. С телом, которое трясёт. С мыслями, которые режут. С пониманием, что всё это — не «этап», а петля.

***

Чимин пытался его найти. Звонил. Бегал по дворам и его возможным друзьям-торчкам. Орал на знакомых дилеров. Унижался перед каждым, пытаясь выведать хоть каплю информации о друге и о том куда в этот раз занесло жопу омеги. Когда он всё же нашёл Юнги — тот сидел на полу в чужой квартире, с чужой кровью на рукаве и совершенно пустым взглядом. — Ты охуел?! — вырвалось у Чимина. — Ты вообще понимаешь, что мог сдохнуть?! Юнги посмотрел на него мутно. — И что? Чимин ударил его. Первый раз в жизни. Омега и сам не понял что именно сделал. Посмотрел на друга как на воскресшего мертвого и не понял чего хочет сейчас больше всего — убить его к чертям или обнять. Ударил он его не сильно. По щеке. Но в этом ударе было больше боли, чем во всех отчимовских. — Не смей так говорить, — сказал он дрожащим голосом. — Не со мной. Со своими дилерами так вякать будешь. Юнги ничего ему не ответил. А что он мог сказать? Но именно в тот момент он понял страшную вещь: если он умрёт — Чимину будет больно. А значит, смерть больше не была только его личным делом.

***

К семнадцати Юнги уже умел различать вещества по запаху, скрывать зрачки, в сумке носил капли и темные очки, говорить «я в порядке» так, что ему верили и ненавидеть себя — профессионально. Настоящий страдалец, который сам себя загонял под крышку гроба, старательно забивая гвозди. Чимин же всё ещё был рядом. Он вытаскивал Юнги из подъездов, заблеванного, бухого и торчавшего. В приходах и под бледным. Давал деньги на дозу. Покрывал перед учителями, когда те в очередной раз не находили прогульщика на занятиях. Прятал его у себя, когда дома становилось особенно плохо. Иногда ночью Юнги просыпался от того, что Чимин сидел рядом на полу и просто смотрел, дышит ли он. На нервах Чим сбрасывал вес, так что он сидел сгорбившись, в кофте дабы согреться и периодически вытирал слезы в уголках глаз. — Ты чё не спишь? — хрипло спрашивал Юнги. — Ты слишком тихий, когда спишь. Это было первым разом, когда омега признал свое чувство страха. Он реально боялся, что однажды друг умрет. Представлять как он будет хоронить единственного друга, класть его в холодную коробку и пытаться жить дальше было невозможно. Он так привык к своему чернышу рядом, что уже не знал как бы жизнь складывалась без его сосуществования. В тот год отчим ударил его в последний раз. Это был даже не удар — пинок под рёбра, когда Юнги уже поднимался с пола. Что-то хрустнуло внутри. Воздух вышел из лёгких так резко, что он подумал — всё, вот сейчас точно конец. Он не кричал. Не плакал. Он просто смотрел отчиму в лицо. Лежал на полу, не в силах пошевелиться, судорожно дышал и почему-то так захотелось жить. Увидеть своего рыжего друга, обнять и пойти гулять по городу, посылая нахуй альф по дороге. Но перед этим, он безумно желал убить своего отчима. Расчленить и по частям раскидать его по городу в черных мешках. Ну именно это во взгляде и увидел его отчим. Не страх. А дикое и животное желание просто отомстить за годы издевательств и насилия. И мужчина это почувствовал. Он отступил, закрылся в спальне с бутылкой водки. Омега попал в больницу со сломанными ребрами. Через пару недель Юнги ушёл окончательно. Домой пришел собрать свои шмотки в большую сумку. Носки, трусы, футболки, все летело в сумку. Омега последний раз окинул хату беглым взглядом в попытках найти что-то ценное для него, а затем ушел. Мать его не остановила. Может надеялась, что пиздюк сам вернется, а может и правду думала, что так будет лучше. Это тоже было её выбором.

***

Юнги начал жить у Чимина. Формально — «временно». Фактически — пока снова не провалится в запой или не уйдет в наркоманский рай. Своего будущего он не видел, не знал как будет жить дальше. Они спали вместе на полу, деля одно одеяло на двоих, ели рамен, смеялись по ночам, иногда дрались по-пьяни, мирились, снова смеялись. Это была их маленькая ненормальная семья. Папа Чимина лишь радостно улыбался, называя омегу ласково своим вторым сыном. Вот только зависимость не умеет жить в семье. Она разрушает её изнутри. Первый настоящий срыв не заставил себя долго ждать, он у Мина случился зимой. Бледный пропал на трое суток, не предупредив, тупо исчез. Не отвечал на звонки, не подавал признаки жизни. Гулял по хатам, накуривался и напивался, не думая ни о чем. Чимин нашёл его в подвале. Тело было холодное, он полураздет, хотя рыжий поклясться был готов, что тот выходил одетый в куртку и шапку. Почти без сознания и с очень редким пульсом. Он тащил его на себе, матерился, плакал, обещал себе, что больше никогда не отпустит. Надеялся, что у друга наконец включится мозг. Звонить в скорую было нельзя, он прекрасно понимал, что Мина заберут в рехаб и закроют там надолго. Так что откачивал его собственными силами. Юнги очнулся уже на полу в их комнате. Чимин сидел рядом, весь в слезах, злой и усталый. Курил в комнате, стряхивая пепел в кружку. Абсолютно выжатый, как лимон. Под глазами синяки, волосы были растрепаны. — Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь, — наконец сказал он. — Я уже смотрел, как это делал твой отчим и твоя прекрасная мать. Мне хватило. Юнги отвернулся к стене. — Тогда не смотри. — Эта фраза между ними потом будет стоять годами. Чимин устало вздохнул и уткнулся в телефон, силясь удержать слезы. Друг делал свой выбор и помешать ему омега не мог. К восемнадцати у Юнги не осталось иллюзий о себе. Он знал что слаб, что зависим, что опасен для других и что рано или поздно окажется там, где уже не выбирают. Где выбора у него не будет — жить или нет, торчать или бросить. Чимин ещё верил в друга и надежду на ремиссию. И именно поэтому им было так больно находиться рядом.

***

Юнги понял, что больше не может просто быть зависимым, в тот момент, когда у зависимости появилось лицо. До этого всё было безымянным: чужие руки, таблетки, косяки, трава, завернутая в бумажку и скуренная потом водником, порошки, подъезды, лестницы, шепот, обмены в карманах, чужие балконы и прочая ебень. Всё текло, как грязная река — без берегов, с таким диким течением, что сносила все к чертям. А потом однажды сидя на левой хате, где все резко опустело, ему сказали: — Малыш, иди-ка сюда. — Юн сидел обдолбанный на грязном диване, а рядом его дилер. Кихо. Альфа был старше почти на десять лет. В зубах зажата сигарета, а узкие глаза прищурившись, разглядывали омегу как желанный трофей. Юнги к своему послужному списку наркомана, так и не добавил статус шлюхи. Единственное, что он пока ценил и хранил — это девственность. — Послушай, ты теперь должен не веществу. Ты должен людям. Должен мне. Детка, я могу тебе забыть твои долги, но за свою цену. Или же, будь добр деньгами. — Вот сука. — проснеслось в голове омеги. Он прекрасно знал, что Кихо уведомлен о его финансовом положении. Знала эта тварь, что нечем ему платить. Но и омега особо был не лучше. На чужом опыте должен был понять, что в мире наркоты не существует забытых долгов и дозы. Так что эта фраза прозвучала тише, чем любая его угроза. — Я все верну. — Последнее что он помнил. Нихрена он не вернул. Спустя пару недель Юнги вышел из дома и не вернулся.

***

Он проснулся уже в другой квартире. Тело было тяжёлым, как будто в него налили бетон. Голова — пустая и от чего-то так сильно болела. А точно, он вспомнил как его загнали в переулок и ударили чем-то по башке. Во рту — вкус металла и чего-то сладкого одновременно. Рядом сидел незнакомый мужчина. Дилер? Он его никогда не видел среди районных. На нем была черная кожанка, он сохранял спокойное лицо, словно это в порядке вещей — хуярить пацану по голове и затем невменозе перевозить, как вещь. Его руки потянулись к сигаретам и мужчина закурил. — Проснулся, — сказал он. Это было не вопросом. Юнги попробовал сесть — тело дёрнулось от резкой боли. Он мучительно застонал, держась за затылок и присел. Мужчина передал пачку толстых сигарет омеге и тот также закурил. — Где я? — Там, где тебя быть, сука, для твоей безопасности не должно, — ответил мужчина. — Но ты оказался слишком тупой, чтобы просечь. Юнги ничего не понял. — Ты должен мне. Кихо кажись тебе объяснял и уже несколько раз, — продолжили ему. — Немного. Пока немного. Но как понимаешь, это бизнес. Мне нужны бабки, а тебе наркота. Я тебе ее поставлял через своих мальчиков. А вот ты, взамен, ничего не давал. — Его рука провела по скуле парня, заставив того дернуться. Слово «пока» было самым опасным. Омега прокрутил всю жизнь с момента зависимости за секунды. Долг появился не сразу. Он копился красиво: «запишем, детка», «ничего страшного, такой омеге все можно», «потом отдашь, котенок». Вскоре Юнги привык, что «потом» — это было никогда. С него не требовали, он не отдавал. Но однажды «потом» все-таки пришло. — Так что, малыш, у меня два предложения. Первое, отработаешь свой долг ротиком. Пристроить тебя будет проще простого. — Рука приблизилась к тонким губам и внутрь проник большой палец. — Ну и… Второе, поработаешь у нас. — Юн незамедлительно выбрал второе.

***

Домой его довезли на убитой бэхе. Точнее, Юн назвал соседний дом и дальше решил пройтись пешком, не желая палить адрес друга. Рев тормоза и вскользь брошенное «увидимся завтра», выбило его из колеи окончательно. На дрожащих ногах омега двигался в сторону своего дома, только когда окончательно убедился, что бэха уехала. Он поднялся на свой этаж, разделся и зашел в комнату. Папы Чимина, Сона, дома не было. Тем лучше, не услышит разговора и не поймет насколько хуево все обстояло в делах Мина. Чимин сидел на на своем матрасе, в ушах наушники, в глазах уже не было тревоги, лишь полнейшее разочарование в образе жизни друга. Когда Пак узнал, что долг перевалил за цифру, которую нельзя заработать честно, он впервые не стал кричать. Подошел к окну, схватив сигареты и закурил, осев на пол, спиной к стене и тяжело выдохнул. — Блять. Ты понимаешь, что тебя убьют? — Не сразу, — ответил Юнги честно, затягиваясь сигаретой. — Может отдадут в бордель, там и отработаю. Чимин закрыл лицо руками. — Блять, ты издеваешься или как? Пойми, это уже не шутки, Юнги, завязывай с этим. Тебе надо сваливать. — Тот на это хмыкнул. Как он мог свалить от своей зависимости, что плотно к нему приросла? От людей, что будут преследовать и в этом омега был уверен. — Я не могу тебя вытащить отсюда, если ты сам себя туда толкаешь. Ты блять понимаешь во что ввязался? Юнги? Юнги не ответил. Потому что уже толкнул в пропасть размером с Марианскую впадину. Первое «задание» было простым. Отнести пакет, скинули координаты и в путь. Не смотреть. Не терять. Не задавать лишних вопросов. Юнги нёс этот пакет, как будто внутри был не товар, а его позвоночник. Руки дрожали. Колени подгибались. Он ловил взгляды прохожих и думал, что каждый из них знает что именно он делает. А каждый мент на районе его подозревает. На деле всем было абсолютно похуй. Каждый знал, что барыги тут не редкость, лишь отводили глаза и делали вид что ничего не происходит, а менты многих крышевали в обмен на товар. Потом были другие задания: передать телефон, забрать деньги, постоять «на шухере», отвлечь кого-то собой. Так что Юнги быстро понял: его ценность была в том, что его не жалко. Таких используют без сомнений. Посылают куда не лень. Попадется ментам — его проблема, за него впрягаться не будут, не сильно важный, а так попадается в руки конкурентам и сдохнет где-то — так тоже не особо жалко. Похоронят в переулке и все тут. К девятнадцати он уже не был просто зависимым. Он был: человеком-посредником, живым тайником, ходячим компромиссом между «убить» и «пока подождём». И только Чимин всё ещё был рядом. Но между ними теперь стояли не слова. Стояли люди. Куча людей. И собственно наркота. Однажды Юнги пришёл домой с рассечённой бровью и липкой кровью на ладонях и одежде. Чимин молча подал ему полотенце, отведя в ванную. — Ты знал До Сока с соседнего подъезда? — Чимин кивнул, — они сегодня его не отпустили. — тихо произнес Юнги, смотря на разбитый кафель в ванной. Чимин побледнел, вспомнив соседа. — Ты был там? — Я был рядом. Это различие стало его оправданием. Той ночью Чимин ушёл спать, а Юнги остался сидеть на кухне. Сидел долго, думал, не знал что делать дальше и как жить. Смерть До стояла перед глазами. Мужчину убили за долг. Снаркоманился, влез в долги дилеру, а потом скрывался несколько недель пока наконец не выловили. Юнги наблюдал как его били толпой, запинывали как животное, а затем выстрел — и все закончилось. Вот так просто. Человек жил, был и умер.

***

Первого человека, которого забрали из-за Юнги, звали Ли. Он был старше. Усталый. Тоже зависимый. Тоже думал, что его используют «временно». Юнги передал через него товар. Ли не донёс. Ли пропал. Не выходил на связь ни с кем, а через три дня Юнги увидел его в подвале. Он не должен был это видеть. Но его привели специально. Посмотреть. Показательная казнь дабы остальные боялись и не забывали. — Смотри внимательно, — сказали ему. — Это называется «ответственность». Ли был жив. Юнги тогда пожалел об этом. Подвал был слишком тихим для места, где должна была быть смерть. Ничего не капало и не скрипело. Даже шаги звучали приглушённо, будто стены сами глотали звуки. Юнги завели внутрь, с двух сторон стояли люди. Не держали. Просто шли рядом. И этого было достаточно для того чтобы омега не мог сделать лишний шаг. Он понял, что происходит раньше, чем увидел Ли. По запаху. Ли был альфа и пах кардамоном от которого омегу периодически тошнило. Металл. Сырость. Что-то сладковато-тошнотворное, от чего поднималась блевота ещё до осознания. — Сюда, — сказали. Ли сидел на стуле в центре комнаты. Живой, связанный, под глазом уже расцветал синяк, пару зубов было выбито и из носа тонкой струйкой текла кровь до подбородка. Он был привязан небрежно. Как будто тот, кто это делал, не сомневался, что он никуда не денется. Ли поднял голову. Их взгляды встретились. Прошла секунда. Две. В этой паузе было всё: узнавание, страх и понимание, что другого «потом» уже не будет. — Ты же донесёшь в следующий раз, да? — спокойно спросил кто-то из темноты. Ли ничего не ответил. Он смотрел только на Юнги. И Юнги впервые в жизни понял, что значит быть прямой причиной. Его не били при Юнги. Это было бы честнее. Их метод был другим. Его заставили стоять и ждать в соседней комнате, где слышно было абсолютно все. Каждый звук в соседней комнате — шаги, движение, короткий выдох, удары — были тем, что мозг дорисовывал сам. Крики, мольбы, звуки насилия. Самое страшное всегда происходит в воображении. Он слышал, как Ли сначала дышал часто, просил о чем-то, умолял и клялся. Потом его голос стал доносится реже. Потом совсем затих и с его уст изредка срывались стоны боли. — Ну как? — сказали Юнги негромко. — Ты должен понимать, как устроены последствия. Он понимал, он боялся оказаться на его месте. Ноги дрожали. Пальцы немели, а в голове тысяча мыслей. Омега вжимался в стул, стараясь стать как можно незаметнее, лишь бы не слышать больше ничего. В какой-то момент он перестал чувствовать тело вообще. Осталась только пустота и страх. Через неизвестно сколько времени кто-то сказал: — Хватит. Ли соскользнул со стула, как мешок, омега отчетливо слышал как на пол упало тело. Живой или нет — Юнги не понял. И это стало его единственной милостью. Мина вывели из здания. Без лишних слов. Омега старался ни на кого не смотреть, судорожно дышал, чувствуя приближающийся нервный срыв. На улице было слишком светло. Слишком спокойно. Люди шли мимо. Смеялись, уткнувшись в телефоны, спешили на работу, радовались своей ебучей жизни. А тут всего пять минут назад забили человека. Пусть наркомана и курьера. Но он был человек. Юнги стоял у стены и его рвало, пока в желудке наконец ничего не осталось. В какой же он пизде. Только эта мысль и крутилась у него на повторе. Из него вырывали не еду, а остатки иллюзий на возможную спокойную жизнь где-то в далеком будущем. Ночью он не спал, не мог уснуть. Закрывал глаза — и снова видел Ли. С этого дня Юнги перестал считать себя «просто посредником», перестал воспринимать долги как цифры и впервые по-настоящему понял, что бизнес был полностью пропитан кровью, а вылезти из этой ямы он уже не мог. После этого у него начались настоящие ломки. Не телесные — моральные. Когда тебя рвёт не от отсутствия вещества, а от осознания, кем ты стал. Он перестал нормально спать. Ему снилось: как он убегает, а за спиной кричат, как он возвращается, а там уже никого, как Чимин лежит на полу с синими губами и его карамельная кожа отливает такой же синевой и не дышит. Он просыпался задыхаясь от слез и криков. Чимин больше не спрашивал, что ему снится. Не хотел слушать, что творилось в этой ебанутой башке. Он знал все и так, без слов.

***

В тот день Юнги получил новое задание. Не как обычно. Ему сказали: — Сегодня важное задание. Босс тебя хочет проверить. Не рыпайся, выполняй все что он скажет. Усек? Назвали адрес и имя. Чон Чонгук — омега еще долго смаковал имя на языке, пытаясь представить как выглядит тот на ком собственно вся эта система и держалась. — Ты его увидишь, — сказали ему. — И если он скажет, что ты ему нужен — ты наш. Юнги не понял, что это значит. Но впервые за долгое время внутри него шевельнулось чувство, похожее на предчувствие чего-то пиздец как не хорошего. Адрес оказался неправильным уже снаружи. Дом стоял на краю промышленной зоны, там, где не горят фонари, а свет дают только редкие окна и отражения в лужах. Серый бетон, облупленная штукатурка, решётки. Здесь не жили — здесь словно в заложниках всех держали. — Ну и хуйня, а не райончик, — произнес под нос омега, осматриваясь вокруг. Юнги остановился у двери. Сердце билось ровно. Слишком ровно — как перед падением, когда организм ещё не понял, что летит. Он постучал, но дверь открыли не сразу. Сначала он услышал шаги. Спокойные, тяжелые и абсолютно, блять, не торопящиеся. На улице становилось прохладнее и Мин отчаянно кутался в тонкую джинсовую. Потом — щелчок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы его впустил взгляд. Чёрные бездонные глаза осмотрели его с ног до головы. — Юнги, — сказал голос без вопроса. Он кивнул. Дверь открылась полностью, открывая вид на небольшую гостиную. Внутри было пусто. Не «бедно», не «грязно», а просто стерильно пусто. Минимум мебели, минимум цвета, максимум пространства. Как будто здесь заранее убрали всё лишнее, чтобы ничего не отвлекало от главного. Чонгук стоял у стола. Чёрная рубашка расстегнутая на верхние три пуговицы открывала вид на чернильные рисунки по теле, рукава были закатаны, на костяшках — свежие ранки от ударов, руки украшались кучей татуировок и рисунки эти ползли на шею и спину дальше, только сейчас этого видно не было. Темные средней длины волосы были собраны в пучок, открывая уши, в которых виднелось множество серебряных колечек. — Садись, — сказал он. Это снова не было предложением. Юнги сел. Чонгук не торопился. Он налил себе коньяка. Медленно и совершенно не суетясь. Юнги следил за его движениями, как под гипнозом. Всё в этом человеке было слишком собранным. Так не живут люди. По крайней мере, не в этих районах. — Ты выглядишь хуже, чем я ожидал, — сказал Чонгук. Юнги усмехнулся. — Херовый комплимент, — все же он был омегой и слышать это в свой адрес было неприятно. Хотя… его внешность сейчас была ужасна. Он исхудал на наркоте и на стрессе, одевался в мешки на пять размеров больше, волосы были всегда небрежно уложены и зачастую скрыты под капюшоном, под глазами залегли фиолетовые тени от недосыпа и усталости. — Это факт. — Молчание повисло между ними, как натянутая струна. — Ты знаешь, кто я? — спросил Чонгук. — Знаю, что меня к тебе прислали. — Этого достаточно. Чонгук сел напротив. Прямо. Близко. Слишком близко. Юнги почувствовал запах — не табак, не алкоголь. Чистота. Металл. Что-то резкое. Феромоны альфы, а Мин не сомневался что Чонгук альфа, ласкали нюх и смешивались в симфонию с его собственными. Красное дерево идеально сочеталось с его запахом табака. Мин нервно сглотнул. — Ты в системе уже давно, — продолжил он. — Но всё ещё думаешь, что просто «на побегушках». Юнги ничего не ответил. — Это опасная иллюзия. — Чонгук наклонился чуть вперёд. — Ты либо становишься частью механизма. Либо тебя стирают, когда ты перестаёшь быть удобным. — Юнги поднял глаза. — И что решаешь ты? Чонгук посмотрел на него так, будто изучал не лицо, а поломку. Что случилось, что вроде бы красивый омега выглядит вот так. — Пока не знаю. Альфа хмыкнул, встал и медленно обошёл стол. Остановился за спиной Юнги. — Ты знаешь, чем ты отличаешься от остальных таких, как ты? Юнги пожал плечами. — Я ещё жив. Чонгук усмехнулся. — Нет. Ты ещё думаешь, что тебе всё равно. Куда тебя отправят, что будет, лишь бы дожить блять до завтра и молиться что твой долг закроют. Я о тебе все знаю, куколка. И о долге, который ты до сих пор закрываешь, а это уже как никак еще полторы тысячи долларов. О том как торчишь с малолетства. — Он положил руку Юнги на затылок. Не сжал. Не прижал. Просто положил. И от этого омеге стало страшнее, чем от любого удара. — А люди, которым всё равно, — сказал он спокойно, — самые опасные. И самые уязвимые. Юнги сглотнул. Он понял, что его сейчас читают, как открытую книгу, вывернув наизнанку мысли. — Ты будешь работать напрямую, — сказал Чонгук. — Не под мелкими. Думаешь Кихо — авторитет? Или кто тебя там отправляет по делам? Нихуя. Они никто в бизнесе. Ты будешь ходить подо мной. Юнги медленно повернул голову. — Что за бред? Я не разбираюсь ни в чем. — Чонгук обошел его и сев на свое место, сделал еще пару глотков янтарной жидкости и окинул парня скучающим взглядом, — а если я откажусь? — Ты не откажешься. — Почему? — Чонгук посмотрел прямо. — Потому что тогда завтра я узнаю, где живёт твой друг. Юнги резко встал. — Не смей— И тут он впервые понял разницу. Разницу между людьми, которые угрожают и людьми, которые констатируют. Чонгук не повышал голос, ему это было не нужно и не делал резких движений. — Сядь, — спокойно сказал он. Юнги сел. Внутри всё обрушилось сразу. Чимин. Дом. Комната. Смех. Лапша. Ночи. Папа Чима, который стал ему уже родным. Альфа это видел, каждую эмоцию на красивом лице, дрожащую нижнюю губу и пальцы, которые омега на стрессе заламывал. — Я не трону его, — сказал он. — Пока ты выполняешь то, что мне от тебя будет нужно. Юнги сжал руки в кулаки. — На какой черт именно я? — Захотелось. Достаточно для ответа? Омега сглотнул. Где-то внутри что-то отчаянно выло, не в силах остановить бешеный поток мыслей и страха. За себя, за новую семью. С этой встречи Юнги вышел другим. Пораскинув своей башкой, он понял, что Чонгук играет не последнюю роль в системе. Кто же он? Попробовать его обыграть в его игре? Обвести вокруг пальца? Подыграть пока долг не спишут и выйти из дел? Только вот все планы в голове неизбежно кончались его смертью. И единственное, что он понял главное: Чонгук — не человек, Чон Чонгук — это уровень доступа.