Люди не должны беспокоиться о других людях

«Я никогда не открывал себя с этой стороны. Жизнь принадлежит нам, и каждый живёт её по-своему. Все эти слова я не просто говорю, А остальное не важно»

      У него на скуле огромный лилово-синий синяк. Его замечают все в школе, но спросить никто не отваживается, потому что это нормально. Люди не должны беспокоиться о других людях, если на то нет веской причины. Это то, к чему нас приучают с детства, показывая на огромных экранах в центре дистрикта Голодные игры, на которых умирают дети — кого-то из них я знала лично. С кем-то прощаются семьи на площади, глядя на трансляцию. А другие стоят рядом и делают вид, что ничего не происходит. Ведь люди не должны быть обеспокоены другими людьми — только собственным выживанием, и тогда у всех всё будет хорошо.       Но его заботит то, как я без сил валюсь на землю в переулке около пекарни.       Поэтому сегодня в школе он не улыбается часто — скула болит от напряжения. Я вижу тень боли на его лице всякий раз, когда он пытается приподнять уголки губ. Но тут же стыдливо отвожу глаза. Люди не должны беспокоиться о других людях, если на то нет веской причины. Но причина есть.       Причина в том, что напротив стоит Прим, и у неё щёчки розовенькие, потому что утром впервые за несколько недель она завтракала не одним мятным отваром. Это сделал Пит. Прим улыбается сейчас, потому что Пит Мелларк не позволил моему отчаянию взять верх.       Поэтому я сдвигаюсь с места и иду в его направлении. Городские ребята, с которыми он ходит из школы домой, опережают его на десяток шагов, и я совсем тихо подхожу к нему сзади.       — Пит, — почти пищу я и пытаюсь прочистить горло, пока он оборачивается на звук. Только тогда я замечаю, что выше него на полголовы, несмотря на то, что питается он явно лучше. — Я хотела сказать… спасибо тебе.       Он что-то бубнит под нос и смущённо отводит глаза в сторону, неосознанно подставляя синяк моему взгляду — вблизи он кажется ещё страшнее и внушительнее. Я неосознанно кусаю губу.       — Я могу помочь, — вдруг непонятно откуда возникает Прим, заинтересованно разглядывая повреждение на лице Пита. — Чтобы убрать синяк, нужно прикладывать кашицу из петрушки и дикого лука. Мне мама рассказывала.       — Да ничего страшного, — отнекивается Пит, улыбаясь моей сестрёнке. — Само пройдёт.       — У нас около дома я видела пару ростков лука, — наконец подаю голос, потому что понимаю, что должна хоть как-то его отблагодарить. — Да и пару листиков петрушки мы сможем где-нибудь найти.       Прим согласно кивает и сразу же устремляется в сторону Шлака, смешно пришагивая в моей старой тёмно-синей юбке. Пит всё ещё нерешительно стоит на месте.       — Просто дай мне хоть что-нибудь сделать для тебя, — произношу и сама удивляюсь своей откровенности.       Он наконец смотрит мне в глаза, и я понимаю, что он пытается найти во мне что-то, чему нельзя доверять. Но я чиста, потому что вчера он спас мне жизнь, и я в долгу. В вечном неоплатном долгу.       — Если только недолго, — всё-таки произносит Пит, устремляясь вслед за мной в сторону Прим.

***

      В лесу холоднее, чем в дистрикте, потому что солнце припекает и топит зимний снег, но кроны пушистых деревьев мешают добраться до земли. Приходится забирать у матери шарф и сильнее обычного кутаться отцовскую куртку с подвёрнутыми в несколько раз рукавами. Пит периодически предлагает мне свой свитер, но я отказываюсь. Не хватает ещё, чтобы он схватил воспаление лёгких.       Я сижу на камне уже с десяток минут. Олень, видимый ниже по течению ручья, молодой, и такую добычу не грех отнести мяснику. На вырученные деньги можно наконец-то купить подарок Прим на день рождения, потому что в прошлый год был голодный сезон в лесу, и я ходила без лишних денег. В этот раз всё может получиться лучше, чем я планировала.       Пит сидит поодаль на другой стороне ручья. Из-за того, что за прошлое лето он вымахал на добрых восемь дюймов ростом и прибавил в весе фунтов двадцать пять, его походка стала гораздо тяжелее и, как следствие, громче. Поэтому я оставила его на той стороне ручья, с которой мы пришли, а сама перебралась в более удобное место, затаившись и выжидая, когда добыча решит подойти поближе.       Именно это и происходит. Олень медленно поднимает голову от воды, и я могу рассмотреть его в всей красе. Шерсть тёмно-серая, жёсткая с подшёрстком, рожки совсем маленькие, покрытые тонкой бархатистой кожицей. Он величественно ступает копытами по земле, двигаясь прямо в мою сторону. Лучше и быть не может. Я медленно достаю стрелу из колчана и натягиваю тетиву, выдыхая через рот. Долго прицеливаюсь.       Стрела попадает точно в шею оленя, и тот сразу падает на камни вблизи ручья. Вот только стрела не моя — я так и остаюсь на месте с тетивой, прижатой к лицу.       — Пит! — недовольно верещу я, распугивая живность на несколько миль от нас.       Он грациозно выходит из своей засады, вешая отцовский лук на плечо, и я начинаю жалеть о том, что научила его охотиться, глядя на самодовольную улыбку, расползающуюся у него по лицу.       — Готова поспорить, ты ждал, когда я буду готова выстрелить.       — Так и есть, — легко соглашается он, извлекая стрелу из туши и обмывая её в ручье. — Я просто не даю тебе растрачивать талант.       Я показываю язык, присаживаясь рядом, и брызгаю ему в лицо ледяной родниковой водой. Он делано возмущается — только улыбается, хлопая мокрыми светлыми ресницами, но не брызгает на меня в ответ. Возможно потому, что до сих пор волнуется за моё здоровье и хочет одеть в свой свитер.       На день рождения Прим кроме козы получает кулёк мятных леденцов из пекарни Мелларков.

***

      — В городе будет праздник по поводу переизбрания президента, — произносит Пит, глядя на меня из-за своей тарелки каши.       В школе мы сидим вместе за обедом. Почему-то друзья Пита меня сторонятся и общаются с ним, только когда меня рядом нет. Но его это не смущает и каждый раз он сидит напротив, когда я ковыряю ложкой неаппетитную разваренную крупу.       — Я знаю, но никто из Шлака не пойдёт. Городские нас не любят.       Он замолкает и повисает неуютная тишина, потому что — я знаю — он хочет что-то возразить, но косится на своих друзей за соседним столом и неожиданно берёт меня за руку. Его ладонь почти пылает, но меня это не удивляет. Он столько времени проводит у печи, что давно мог впитать её жар.       — Ты пойдёшь со мной? — спрашивает Пит, глядя на меня своими удивительными светло-голубыми глазами, и мне кажется, что при всём желании я никогда бы не смогла отказать ему.       — Да? — полуответ-полувопрос, потому что внутри я знаю, что оборванцам из бедного района не место на празднике жизни городских, но Пит продолжает держать мою ладонь, и я не могу сопротивляться чисто физически.

***

      На озере мне спокойно. Здесь душа отдыхает от всего, что беспокоит в дистрикте. В высоких камышах прячутся многочисленные лягушки и ужи. На опушке перед лесом гудят сверчки. Вода еле слышно рябит под порывами лёгкого вечернего ветерка. И отсюда прекрасно видно тёмно-синее небо, расцвеченное сотнями звёзд. Они такие большие, что, кажется, до них можно дотянуться, если приподняться на лопатках и протянуть руку.       — Китнисс, — негромко зовёт меня Пит, лежащий в траве совсем рядом.       — Да, — отзываюсь я, подкладывая руку под голову.       — Ты знаешь, что я люблю тебя? — задаёт вопрос парень, и я хмурюсь.       — Что?       Он приподнимается на локтях и нависает надо мной справа. Свет звёзд сверху создаёт вокруг светлых локонов рассеянное свечение, и в этот момент он кажется мне сказочным несуществующим существом.       — С первого раза, как я услышал твой голос.       Я прикрываю глаза и не чувствую удивления или волнения. Наверное потому, что я знала это и без того. Потому что Пит Мелларк единственный во всём проклятом Двенадцатом, кто беспокоится о других людях, даже если на то нет веской причины. Он беспокоится обо мне. Каждый божий день.       Открываю глаза и смотрю прямо в его. Темнота окружает нас, но я чувствую его тепло, а там, где тепло, всегда есть свет. Сердце колотится прямо в горле, когда я наконец говорю самое правильное, что могу себе позволить.       — Я люблю тебя, — так легко даются мне слова, которыми я никогда не разбрасывалась попусту.       Я знаю, что он улыбается в темноте перед тем, как поцеловать меня.

***

      Когда я вызываюсь добровольцем, толпа расходится передо мной, пропуская к сцене. Я иду неуверенными шажками и могу думать только о том, что Прим плакала, когда Пит оттаскивал её от меня, яростно сжав губы в полоску. Я встречаюсь взглядом с Мадж, которая, в отличие от остальных детей, встречает Жатву на стуле около отца. Она смотрит искренне сочувственно, и я спешу отвести глаза. Я не могу расплакаться перед всеми. Это даст понять, что я сдалась.       Когда Эффи наконец семенит к шару с именами мальчиков, мне кажется, что воздуха на площади попросту нет. Выкачали машиной, оставив лишь болезненный вакуум. Дышать нечем. По лёгким скребут наждаком.       — Пит Мелларк! — громко объявляет капитолийка, и я за секунду нахожу его в толпе. Он всё ещё обнимает Прим, приглаживая её растрепавшиеся светлые волосы. Так они больше походят на брата и сестру.       — Нет! — громче, чем планировала, выкрикиваю я, глядя, как Прим неверящим взглядом провожает Пита из своих объятий.       Он идёт на негнущихся ногах, но, когда начинает подниматься по лестнице, шаг обретает уверенность. К этому моменту я теряю самообладание и срываюсь на истеричные слёзы. Стоит ему подняться на сцену, я прижимаюсь к знакомой груди и плачу ему в плечо. Только не он. Не единственный человек во всём Двенадцатом, которому не плевать на других.       Эффи в замешательстве кружит вокруг нас, не зная, что делать, пока мэр Андерси не просит её дать нам минуту. Он знает, что случилось. Поэтому я крепко прижимаюсь к телу самого дорогого человека в мире и не знаю, как его защитить. Он заботливо гладит меня по спине, и только тогда я понимаю, что все жители молчат.       — Китнисс, — тихо зовёт он меня, но нежный голос всё равно громом прокатывается по площади. — Прошу, не плачь, ты обязательно вернёшься с арены.       Я хочу отстраниться от него, заглянуть в любимые глаза и сказать, что он не понимает, о чём говорит, когда до меня доходит. И кажется, что в лёгкие наконец-то пустили воздух, вот только тот горячее расплавленного мазута.       — Ты не можешь сделать это для меня, — произношу хриплым голосом.       — Могу, — отвечает Пит, и в этот момент Эффи всё-таки выпроваживает нас со сцены в Дом Правосудия.       Я знаю, что он не лжёт. Ведь он единственный в дистрикте, кому есть дело до других. Кто вытащит меня с арены, отдаст за меня жизнь, потому что искренне любит, но ни за что не позволит сделать то же для него.

«Мы близко друг к другу независимо от расстояния. Эти слова не могли бы быть более искренними. Наше доверие друг другу вечно, А остальное не важно»