Фолк

Плачет в серых скалах ветер, Откликаясь крику чайки Есть ли счастье мне на свете, Расскажи-ка без утайки. Плачет вереск, пламя плачет, Я рыдаю под луной. Расскажи мне сказку, чайка! Сон снимает как рукой. Волны бешено играют, Пенясь гребнем голубым. Ветер парус раздувает И несёт пожара дым. Веселятся в танце волны, И морские скакуны, Как дельфины счастья полны, Прыгают из глубины. Там морей владыка синих С лютней тихо запоёт. Затанцует так красиво, На мгновение замрёт. И опять о скалы волны Разобьются в берегах. Счастье в ветре свежем, новом, Счастье спрятано в руках. Там летит над морем птица, Крылья не боясь сломать. Будешь кляться и божиться — Не умеешь танцевать. Но по гальке, ещё мокрой, Легче пёрышка бежишь. Любишь ветер, любишь волны, Нет цены у той любви. За окном давно утихли Штóрмы, ветры и метель. И теперь огонь в камине Освещает мою тень. Грива вьётся вороная Белым гребнем над волной. Улетает, в небе тая, Чайкой молодой, покой. Бьёт копытом конь ретивый И зовёт сорваться в бег. Вслед прилив идёт игривый, Будто шепчет: «Молодец…» Птичка странная вспорхнула С ветки за моим окном. Пламя в хрустале сверкнуло С красным, словно кровь, вином. Вновь зовёт в погоню ветер — За закатом и в луга! И примяв копытом клевер Мы промчимся без седла. Вороной красавец статный На закате звонко ржёт. Пламя пляшет, ветер пляшет, Смех меня вперёд ведёт. Море ждёт, камин пылает, Ветер воет за окном. Чайка криком вновь терзает Сердце, рвущееся в бой.

***

      Марш отбивает фолк в наушниках, поставленный на повтор и никогда не надоедающий. Она гядит в метель, представляя, как оживают легенды вокруг неё. Владычица озера, мифы Авалона, вороной жеребец с гривой, сотканной из горячих и тонких языков пламени. Мелодия повторяется и метель с каждым звуком становится всё светлее, будто снежинки излучают свет, а четыре ветра разгоняют тучи по сторонам света, как пастухи — смешавшееся стадо овец. Марш отбивают мысли, короткую трель отбивают быстро пролетающие мимо птицы, деловито потом прыгающие по веткам деревьев.       А тучи расступаются, обнажая чистую голубизну февральского, уже высокого по-весеннему неба. Снежинки всё ещё опускаются на землю, но она понимает — снегопада уже не будет. Петербург. Чего ещё можно было ожидать от конца зимы в этом городе.       Она не ходила в музеи, не любила выставки и театральные представления из-за того, что заканчивались они невероятно поздно, а домой ей приходилось добираться на метро. Долго добираться на метро. Она смотрела в небо, стараясь запомнить, сохранить для себя этот кусочек. Отпечатать глубоко внутри черепной коробки, чтобы иногда вспоминать, в череде бесконечных, переменчивых недель со свинцовыми тучами над головой.       Ветер принёс новые, уже более светлые, лёгкие облака и закрыл голубую высь.       Она не любила дворцы, хотя в самый первый свой приезд искренне восхищалась ими, как будто попала в сказку.       А потом возненавидела всем сердцем. Всей душой, которая годами копила в себе злость, печаль, радость и любовь.       В небе пролетела чайка. А может быть это была ворона — в высоте не видно чёткого силуэта и цвета крыльев.       Она вздохнула и отошла от окна. Снегопад закончился, а вместе с тем прошла и чудесная магия мелодии. Легенды рассыпались прахом, как только замолчал разряженный левый наушник.       Щелчок футляра, быстрое, доведённое до автоматизма движение и небольшая пыльно-розовая коробочка оказывается в левом кармане чёрных вельветовых брюк.       Школа. Окна большие, времени много, а зарядки под рукой нет.

***

      Марш отбивает рыдающая мелодия фолка в наушниках. Марш отбивает холодная волна Финского залива, с рёвом бросающаяся на песчаный пустой берег. Ноги вязнут в сыром песке, проваливаются в него, а волны всё плачут и плачут, воют, пытаясь достать что-то, о чём плачут, на берегу.       Она закладывает руки за спину, спокойно делает ещё пару шагов с поразительно прямой спиной и оборачивается к тёмному, сине-серому северному холодному морю.       Ей хочется верить, что чайки кричат не просто так. Что плачут по потеряной, забранной так рано безжалостным морем жизни. Их пронзительные крики рвут души живым и оставляют в них неизбывную тоску.       Чаек хочется слушать и дальше, глядя вдаль, в море. Хочется верить, что когда-то вернулся к покинутому другу адмирал.       Хочется.       Кричат морские большие белые птицы и их рваные, громкие, тоскливые крики становятся красивей, веселей любых, но только не моряцких песен под рыдающую гитару.       Хочется прыгнуть в волны с разбегу, но нельзя — вода холодная, на улице февраль. Снова идёт снег, опускаясь белыми пятнышками на песок, воду и её волосы. Она смотрит на снег, на море, на небо и фолк отбивает марш. Танцует, падая и умирая, снег и танцуют в воздухе чайки.       Поёт над сверным морем метель, закрывая плотной молочной пеленой всё вокруг, спасая от реальности. Кружится снег, вновь оживают легенды.       Она тоскует, не понимая причин. Просто рвётся сердце в море, как будто там, потеряно что-то дорогое. Её зовёт море. Зовёт в золотой летний день и бешеный шторм. Как будто в тот же миг, как трогается лёд и веет весной, просыпается что-то внутри. Тёплое, живое.       И вместе с тем просыпается неутолимая тоска, жажда солёного ветра.       С губ срывается имя. Незнакомое. Неуслышанное. Этот зов остаётся криком чайки, потому что в наушниках чётко отбивает марш мелодия фолка, с трудом найденного на просторах интернета и не забытого, несмотря на долгие года.       Остаётся только тоска и боль. Остаются кричать чайки. Тихонько лежит в кармане футляр с разряженным левым и убранным вслед за ним, чтобы послушать море, правым наушником.

***

      Она глядит в окно, размышляя об оставшемся, последнем уроке. Удача на её стороне, хоть эта дева и переменчива безмерно. Опять идёт пушистый холодный снег, и сердце хочет смеяться ровно так же, как желает искренне рыдать. Вот только сейчас спасительной мелодии, порождающей прекрасные видения старинных легенд нет и в помине.       Ей хочется оказаться дома, в тёплой комнате у большого окна, налить себе невероятного вкуса гранатового сока и пить-пить-пить его, пока не закончится бутылка. А может, тут же бьётся странная мысль в сознании, хочется пойти гулять, потанцевать со снегом, взлететь ввысь с помощью странных, непривычных до сих пор качелей на детской площадке.       А учёба скучна для рвущейся в какой-то странный и никому неизвестный бой молодой души.       Пролетают за окном птицы и всё же наконец звенит звонок с осточертевшено вконец урока. Время тянется как резина, а она украдкой читала, на спрятанном в пенале телефоне. Раньше прятала на коленях книги, а теперь для них стал слишком тяжёл портфель       Тихо шуршали изредка переворачиваемые листы и скрипели ручки, но какое это имело значение теперь!       Она не увидит до глубины души ненавистное здание и хмурые лица одноклассников до понедельника, о большем нельзя и мечтать!       Идя по бесконечной дороге домой она смеётся в лицо ветру и любуется снежинками. Этот столь дорогой ей снег — единственное, за что она готова простить и попытаться полюбить чужой город. «Вас держат здесь стены, решётки на окнах и цепи, а я заперта в клетке собственной изломанной психики, построенной своей же истерзанной страхами душой…» — думает она, и не знает, чьему персонажу придумала только что цитату. Из горла вырывается хриплый, глухой, горький смех, ничуть не похожий на её обычный громкий заразительный хохот. Может быть он похож на карканье ворона, или на тоскливый клёкот чайки — она не узнает. Потому что в наушниках марш, отбиваемый мелодией фолка сменился на песню, которую она, не смотря ни на что, хочет считать древней балладой, и любит ровно настолько же, насколько и зимние метели.       В наушниках на полную громкость поёт её любимая песня, но она слышит только оглушительный морской прибой, рыдания и плачущие крики чаек с Финского залива.

***

      Свеча, мягкий, тёпло-жёлтого оттенка огонёк которой дарил тепло, погасла, и осталась только метель за окном, остекленевшая, неподвижная для человека, глядящего с двадцать первого этажа, река и тепло батареи. — Уж лучше бы камина! — услужливо подсказало что-то за спиной.       Но она не ответила. Конечно же лучше. Только где его взять, этот камин?       Фолк отбивает марш, а ручка скользит по бумаге. Она взбешена и готова до упаду бежать по снегу и плясать в метели, лишь бы избавиться от полыхающего внутри огня злости, но не может. Ей остаются лишь резкие, прыгающие буквы, марш легенд и призраки прошлого. Разве это справедливо?!       Ей остаётся ревность, совершенно нелепая, потому что она ревнует песню к прослушавшему её человеку, но какое это имеет значение?       Она смотрит на метель. Рядом кричит чайка.       Её зовёт море, которое она любит едва ли меньше красивой музыки, терпкого гранатового сока и снега.       Она закрывает глаза: воспоминания прошлого года проносятся быстрым карнавальным танцем улетающих вдаль осенних листьев… … Июль. Жаркий, душный, но пережить его возможно — рядом море. Чистое, прозрачное, полное медуз всегда после шторма. И как только она замечает лишь одну, то сразу с громким, совсем недостойным роковой железной леди, которой она пытается быть, визгом выскакивает на сухие, раскалённые солнцем камни берега и отказывается заходить в воду. Точно также она боится заплывать на «чёрное пятно» — участок дна, поросший тёмно-бурыми, водорослями и ходить после дождя в город, когда велик риск напороться на неторопливо ползущих к поискам сухого убежища улиток. Слава всем богам, в крымских степях и лугах не водится лягушек и пауков, иначе она бы насовсем заперлась дома в обществе книг, тёплого сфинкса, обитающего на залитом солнечным светом большую часть дня балконе и любимой музыки.       Но море, с гребнями пены на прозрачных голубовато-зелёных высоких волнах, всегда зовёт её к себе. И когда угроза медуз обходит её стороной, она мигом, с разбегу бросается в воду, бесстрашно ныряет, сложив из поднятых над головой рук нечто наподобие острого клюва и плывёт, каждое лето и каждый заплыв удаляясь всё дальше от берега. Она стремительно выпрыгивает из воды, подобно ловким и красивым дельфинам с блестящими гладкими спинами, чтобы глотнуть воздуха и вновь опускается на глубину, глядя сквозь сомкнувшееся над её головой стекло воды на солнце. Она рассекает даже штормовое море мощными гребками и не боится прыгнуть сквозь приближающуюся высокую волну, чтобы та подхватила её и подбросила выше.       Море зовёт её всегда. Она даже несколько завидует чайкам, неразлучным с непокорной стихией. А потом становится тоскливо до звенящей пустоты в мыслях. Обычно в это время надо уезжать. Заканчивается лето…       Осенью и с приходом зимних ветров эта тоска, неотступно следующая за ней, успокаивается, устраивается удобно внутри и впадает в спячку.       А потом наступает февраль, за ним весна и море зовёт её особенно громко…       Марш отбивает мелодия фолка в её ушах, но она видит лишь серое небо Петербурга и метель, сменяющуюся потом на лазурную даль крымского Чёрного моря.