в объективе моей камеры

      — бля, хуль ты делаешь?       — кофе.       утро в понедельник на вкус отдаёт мочой. или кофе растворимый сегодня совсем отстойный — спросонья кейске не въебывает. ему бы уже на остановку пиздовать, но руки от недосыпа трясутся так, что смысла в галерею ехать нет. он не сделает ни одного сносного снимка. наверняка психанет и попытается разбить камеру. наверняка его остановит такой же сонный и дерганный хару. наверняка.       — нахера ты на меня смотришь?       — извини, задумался.       — ты? смешно.       — тора.       — че?       — либо закрывай ебальник, либо открывай, чтобы я закинул туда колёс.       кажется, в прошлый понедельник было то же самое. и неделю назад, и две, и… торе просто не нравятся понедельники. кейске его понимает: ему они тоже не нравятся. кейске не жалко почти разбитой кружки с черепахой. ну да, ее подарила мама. ну да, в прошлый понедельник тора тоже здесь что-то разъебал, а потом ещё и порезался. мороки было — ебнешься; кейске, кажется, и тогда пропустил занятия.       — притащи мой рюкзак?       надо крикнуть громче, но кейске тратится полностью, пытаясь шнурки на кроссах потуже затянуть. ебаные бессонные ночи высушивают его, скоро они сделают из него курагу. как жаль — как жаль, что кейске похуй.       — че сразу взять не мог?       — иди сюда.       у казуторы, когда он злится, краснеют щеки. не сильно, всего пара кривоватых пятен на синюшной коже. кейске любит эти пятна, они как флажки, как сигнальный огонь, говорящий, что тора ещё живой. и пусть он не разрешает себя касаться (только утром), кейске никогда не пропускает их больной ритуал. в сумраке коридора щелчок камеры барабанные перепонки рвёт своим грохотом.       — и нахуя тебе столько этого дерьма?       — сам сказал, что через объектив на тебя смотреть можно.       иногда (обычно по утрам в понедельник) казутора ненавидит себя особенно сильно. ещё сильнее ненавидит, когда кейске смотрит на него в упор.       — да, через него не считается.       — спать ложись, ага? я вернусь к обеду, привезу нам чего-нибудь.       казу с силой его за дверь выталкивает. захлопывает так, что если и правда уснёт, кейске нихуя не откроет ключом. как жаль — как жаль, что кейске похуй.             9:08 a.m.             от: сосанзу       : где ты       : я на остановке       : три автобуса упиздило       : тащись быстрее       : возьми воды       : го проебем       : возьми похавать       : го проебем баджи я камеру       : дома       : забыл       скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты.       «ты дружишь с психами и торчками»       не так уж он с ними и дружит. просто на парах с харучие нескучно, а с казуторой они хату снимают. и похуй, что платит только баджи. похуй на все, на самом деле, когда ты настолько не выспался.       «всего один кошмар приснился сегодня, врубаешь? так хорошо, кейске, мне так хорошо»       в семь тридцать тора вошкался под рёбрами, слюнявил его футболку и бормотал что-то про нереальный кайф. ему было «так хорошо» ровно восемь минут. жалеет ли кейске, что всю ночь его волосы в косички заплетал и дышал погромче, поддерживая ощутимость своего присутствия? не, нихуя не жалеет.             9:12 a.m.             от: тигр       : ненаивжцткьч       : зачем ты мечн забрал       : вкрни меня оьотно       : в тыокм ебаном доме везде зеркала       : иди нахуй баджи ккйске       баджи берет пару бумажных стаканчиков с кофе в милой кофейне. нормального такого кофе, без привкуса мочи, с пышной пеной и пидорскими сиропами. в его стаканчике сегодня (и всегда) банановый. кейске вздыхает очень-очень тяжело. тора снимает трубку только на пятом гудке.       — че такое, братан?       — ниче.       — разбил что-то?       — нет.       — ладно. хочешь пиццу?       — зеркало в ванне.       — насрать на него.       — я погуглил, сколько оно стоит. это пиздец, кейске.       — н а с р а т ь. так ты хочешь пиццу? я пары проебываю, так что встречусь с хару и-       — не хочу ниче. просто приходи.       разумеется, кейске придёт. выпьет кофе с санзу, стрельнет ему сижку. послушает его трёп минут пятнадцать, осваивая навыки сна с открытыми глазами.       — баджи, сукаблядь, ты слу-ша-ешь вообще меня?       — ага. скок ты уже чистый?       — неделю! этот обмудок забрал…       этот обмудок — риндо. реально обмудок из какой-то мажорской семейки душных обмудков. все лечит и лечит санзу, чтобы тот капал и капал на воспалённые кейскины мозги. будь хару не таким… хару, баджи бы задержался с ним на пару часов. может, даже на три. может, пощелкал бы бездарные пейзажи в парке, чтобы скинуть матери. но от его невротического пиздежа мозги сворачиваются, как скисшее молоко.       — мне домой надо.       — да хуль ты как этот? погнали ко мне? я знаю, куда рин-рин сунул травку.       — не сегодня.       — каждый раз так говоришь, сукаблядь, баджи, ну че ты, а?       — не торчу я с неё, братан. дел куча ещё, и нехуй рин-рина расстраивать, а то у него ваще стоять перестанет.       в глазах у харучие противоречия схлопываются одно на другом. с очень сложным еблетом он прыгает не в свой автобус. почему-то кейске ему ничего об этом не говорит.       — привет, ма… да, все нормально, с перекура набрать решил… ого, прямо красные?.. слушай, тут такое дело…       сегодняшний понедельник — день неприятных звонков. только кейске все ещё титанически насрать. он трижды споткнулся, пока вываливался из пиццерии с парой ещё горячих коробок. три часа мертвого отруба — и он будет в норме. снова возьмёт у санзу его кривые конспекты с пропущенных пар, сгоняет на подработку, чтобы вернуть матери долг, закажет новое зеркало, пока хозяйка хаты не приехала за баблом.       три часа.       два часа.       хотя бы десять минут ебаных, господи, пожалуйста.       он засыпает в лифте. его будит сосед, поднимает проебывающийся на полу рюкзак. кажется, кейске дважды проехал вверх-вниз. наверное, перепугал до уссачки пару бабок-соседок.       — тебе на какой, сынок?       — седьмой, хе-е.       он неловко трёт затылок свободной рукой и улыбается. сосед улыбается в ответ. вкус бананового сиропа, мочи и кривых улыбок — вот такой он у понедельника в этот раз.       — я дома, братан.       в их однушке тихо. так решил бы любой, но не кейске. он слышит тору, кажется, даже кожей ебучей. будто бы точно знает, как гребаный провидец, что этот псих на полу в ванне мозаику из осколков собирает.       — замри.       — а?       тора не понимает ничего, но так и замирает с осколком в руках. баджи щёлкает камерой. жизнь приходит на круги своя.       — бесит, что ты не говоришь, зачем тебе эти фотки.       — дрочу на них?       тора швыряет в него осколком, и кейске все ещё кристаллически до пизды. может быть, однажды, настанет день, в котором папка с названием «психодел» превратится в нечто. в нечто, на что кейске жизнь свою проебанную кладёт ежедневно.       он засыпает за столом, не дожевав даже первый кусок пепперони. не чувствует, как плечи обнимает плед, но от внезапного тепла ещё глубже в сон падает. по ощущениям — навсегда. серьезно, нереально проснуться из такого отруба. нереально выгрести, когда в открытое море утащило, когда акулы плавниками гладят твои лодыжки.       —… встава-ай! блянетнахуйотъебисьсукасколькоможноязаебалсяещепятьминутхотябытыгондон.       — а?       веки болят от отёков, хребет ссыпается в трусы мелким крошевом, когда он пытается разогнуться. еблет казуторы, размытый перед глазами, порождает столько противоречий, что ахуел бы даже харучие.       — ты полдня здесь спишь. иди в кровать, дебик.       — бл… д похуй мне…       — иди.       такое с торой тоже случается. секундные приступы гиперопеки. вспышки заботы, как пятна на солнце — убийственно радиоактивные.       — тебе звонил санзу. хуль ему надо?       — а я ебу?       вспышки на солнце, солнечный ветер, несущий с собой тонны радиации — вот такая его секундная забота, приправленная секундной ревностью. торе станет похуй минуты через четыре, и кейске скажется себе: «он просто доверяет тебе, вот и все». минут через семь кейске увидит, как казу меняет пароль на телефоне четвёртый раз за день. хорошо, что все эти вещи его давно не трогают, да?

***

      — хочу, чтобы ты отвёл меня к тому доктору, который был до того мудоеба, который…       — хиаши-сан? зачётный, вроде, мужик.       выходные почему-то всегда пролетают на лайте. то ли у безумия казу к субботе перегорают батарейки, то ли… да хер его знает, но кейске ловит каждую секунду, регенерирует каждой клеточкой в медитативном анабиозе к вечеру, когда они уже успели обожраться лапшой с креветками, сгонять в ретро-зал игровых автоматов и сладко позажиматься в каждом из углов их съёмной однушки.       — кейске?       — м?       — тебе тяжело со мной?       — спроси в понедельник.       казу смеётся, и кейске — тоже. камеру с тумбочки тащит, щёлкает порозовевшее от надрывного смеха лицо.       — зачем ты опять? сегодня же можно и так…       тора отбирает у него фотик и лезет руками под футболку. возможно, баджи хотел бы, чтобы у него было больше снимков с выходных, но…       — ты так и не ответил.       — бля, не спрашивай эту херню перед тем, как собираешься мне отсосать?       — ссышь, что не встанет? ха-ха~       всегда есть ебучее «но». утропонедельничное, пятничновечернее и ещё бог весть какое, потому что батарейки у безумия казуторы обновляются с пугающей стабильностью. как жаль — как жаль, что кейске в рот ебал все эти «но».       — хочу попробовать кое-че, пока меня опять не посадили на таблы.       тора стекает ниже, губами мажет по напряженному животу. кейске хочет попробовать с ним все что угодно. когда угодно. желательно — прямо сейчас. желательно выжечь эту картинку на роговице, чтобы отжить очередную неделю за ее счёт. и казутора, вроде бы, его понимает. достаёт телефон из кармана, горячей, как печка, ладонью сжимая его член сквозь тонкую ткань спортивок.       — скину тебе, когда будешь тухнуть на паре, ха-а.       кейске не знает, от чего задохнётся сейчас: от возможности толкаться в расслабленную глотку грубее или от редких взглядов, которые тора бросает прямо в камеру. зарываясь пальцами в спутавшиеся пряди, он сжимает их сильно, слишком сильно, так, что тора тихонько скулит, скользя языком по всей длине. в его ебейших глазах загораются пьяные звезды, его руки дрожат, и в голове кейске картинка происходящего воспроизводится в стерео. влажные звуки перебивает его сухое рычание. представляя любой из дребезжащих кадров, снятых на фронталку в полумраке, баджи сходит с ума. растворяется в дурацком пледе с котятами, пока казутора слизывает с припухших губ его сперму.       — солёненько, ха-ха…       — мнгх… заткнись и иди сюда.       это всегда сложный выбор: уснуть, припаивая его к себе намертво стальным захватом, или не спать вообще, пока он — вот такой. это всегда очевидный выбор: между собой и казуторой кейске никогда не выбирает себя.       засыпать сегодня, зная, что уже завтра вечером снова придётся жрать стекловату, больно. не слишком, совсем немного, но… как жаль — как жаль, что кейске похуй, да?

***

      — баджибаджибаджибаджи.       — скок ты принял?       «ты не дружишь с психами и торчками. ты пытаешься их спасти»       только кейске нихуя не спасатель.       — ц, нисколько! но еба-ать, как меня ломает, баджик, ты бы знал, братан, ты бы только зна-ал.       — мы не съебем с последней пары.       у санзу в глазах разочарование, лопнувшие капилляры и комочки розовой туши для ресниц. наверное, он не спал пару дней. наверное, цивильный выблядок рин-рин снова отобрал у него сигареты, высадив на минералку. как жаль — как жаль, что… ладно, вообще-то не жаль даже.       — покурим, если потом пожрешь.       — я не могу жрать, дебич.       — с ложки тя кормить не стану.       — я на де-ток-се.       хару кидает в него тетрадку. за то, что опять все прослушал, за взгляды, ползущие червяками под кожей, за не тот сироп в утреннем кофе, за непонимание того, что он обосрется даже от миски салата из-за кислого детокс-коктейля, который выпил вместо завтрака. за все на свете или от бессилия — сам не понимает.       — и вообще, ты мне не хозяин.       — ебнулся?       — не-а.       — передай рин-рину, что с веществ наголо не слезают. пусть вернёт тебе хотя бы сиги.       это странно — видеть хару вот таким, прогибающимся не под барбитураты, но под живого человека, пусть даже и такого попуска, как риндо. кейске не знает его лично, но чувствует эфемерную благодарность.       — баджи!       — а?       — хочу на гавайи. погнали?       — че? зачем?       — от-ды-хать. от рин-рина, от твоего тигропсиха, от тупой шараги, от…       — я не устал.       санзу тычет пальцем в чёрную яму под его левым глазом и ржет. у него бывает это иногда: странные проблески пугающей осознанности. хорошо, что кейске к ним давно привык, иначе обоссался бы от мрачной тяжести его взгляда.       — ты хороший друг, баджи, ты врубаешь это?       — канеш врубаю, братан.       — я серьезно.       — я тоже.       сидя в пустом коридоре шараги, они оба пиздят. или нет?

***

      — здравствуйте, хиаши-сан.       — рад видеть вас, баджи! вы привезли казутору? он хочет вернуться в лечебницу?       — нет… то есть да. он хочет вернуться к лечению, но останется дома.       — к чему такие трудности? гораздо проще было бы…       — он останется дома.       возможно, санзу был прав. возможно, кейске устал настолько, что если бы ебучая усталость могла превратиться в бабло, он стал бы ебучим миллиардером. только это ничего не меняет. казутора в холле психушки проебывает мелочь, пытаясь выловить плюшевого тигра из автомата. и даже если кейске превратится в курагу от недосыпа, если в конечном счете сам отъедет в «лечебницу», то все равно нихера не позволит его забрать.       — он вредит себе?       — а как вы думаете? он же болен, бля, разумеется, он вредит себе.       — и вы все равно отказываетесь от госпитализации?       — просто проведите приём? верните ему рецепты на колёса и скажите, что он с этим справится.       у мозгоправа очень грустная улыбка. фальшиво понимающая, к лицу прилепленная на двухсторонний скотч. кейске не знает, чем этот доктор нравится казуторе, но…       — здравствуйте, хиаши-сан!       — о, рад видеть тебя, казутора. с ума сойти, ты таки достал его?       — ха-ха, да, я победил.       — достойная победа, сынок. пойдём?       — да-да, сейчас пойдём, пару минут только…       казу оттаскивает кейске от доктора за рукав и вжимает ему в грудак плюшевого тигра. его радиоактивные глаза блестят от пока непролитых слез, а искусанные губы ломано улыбаются.       — это тебе. чтобы не скучал тут, ха-а.       баджи чувствует пару тонких ножей, вскрывающих глотку изнутри. не новое ощущение, почти не забирает даже. он в полном, бля, порядке, хуль все до него доебались? сжимая крепче тигра и казуторино костлявое запястье, кейске в очередной раз сглатывает всю хуйню вместе с очередным старчески-тяжёлым вздохом.       — ты… вернись ко мне, ладно?       — я вернусь.       казу мажет губами по его впалой щеке. машет рукой прежде, чем захлопнется дверь в кабинет хиаши-сана. кейске так и стоит у стены, прижимая к груди плюшевого тигра. осталась херня — подождать всего пару часов. беда только в том, что кейске ненавидит ждать.

***

      — ну расскажи!       — ц, угомонись? заеба.       все идёт хорошо. даже слишком вообще-то, и от этого у кейске развивается паранойя. колёса работают, и казутора спит крепко, только кейске теперь уснуть не может вообще. гребаный сюр, не иначе.       — ты фоткал мое перекошенное ебало целый год, а терь ниче не хочешь объяснять?       — я фоткал твое перекошенное ебало, чтобы не забыть, как камеру в руках держать.       — так шёл бы на пары?       — так шёл бы ты нахуй?       казутора на него не обижается. или делает вид, что не обижается. или обижается, но все равно делает крепкий чай, потому что сессия начинается через два дня, а количеству его хвостов позавидовал бы курама. они — это смешно, господи — будто бы меняются местами, и, кажется, терпеть у казу выходит много лучше, чем у него самого.       — баджи-сан звонила.       — трогательно.       — позвони матери, дебич. вы неделю не общались.       — я занят.       — ты палишь на фотку кота. это не занятие.       кейске звонит матери, чтобы тора отъебался. чтобы она отъебалась, чтобы все вокруг наконец отъебались и оставили его в покое. мама — предсказуемо — спрашивает про учебу, про снимки для курсового проекта, которых у него целое нихуя. хотя, ха-ха, вообще-то, целая папка. вхеренный год на поиск глубинных смыслов.       препод на первом курсе сказал ему, что фотограф — это тоже художник.       «только ты — нихуя. ни фотограф, ни художник, ни спасатель. ты — долбоеб, кейске»       разумеется, он не может это использовать. это слишком даже для него; наверняка будет слишком для казу. чем он думал вообще? он думал вообще? он думал хоть раз о том, что станет с его учебой? что станет с ним самим?       — хочешь посмотреть?       — а?       — фотки. фотки, скопившиеся за год.       — ц, спрашиваешь ещё?       казу виснет у него на плече, чтобы снова погибнуть минуты на три. они молча листают разбитые чашки, зареванные глаза, кривые порезы на бедрах, волосы, грязные настолько, что призрачный запах кислятины оседает в носоглотке, рваные футболки, впалые щеки, грязные тарелки, разорванный пополам паспорт, синяки на коленках, битую мебель, битые стекла. осколки—осколки—осколки.       — надо же…       — м?       — нигде нет моего лица… ну, целиком. но везде я. и наша квартира… мы жили вот так?       — жили.       — кейске?       казу лезет к нему в лицо раскрытыми ладонями. сжимает щеки, выкручивает бошку в сторону до хруста в пересохших позвонках, смотрит в глаза, вынуждает смотреть в ответ. он очень-очень близко, и на контрасте со старыми снимками кажется ненастоящим. слишком целым для того, кого разрывало на части ежесекундно. казу кажется кем-то, кого кейске почти не знает…       — спасибо.       …совсем не знает. кейске его, вот такого, совсем не знает. хорошо только, что любит его — любого — все также сильно. сглатывая старческий вздох, грызет за подушечку большого пальца, чтобы разрушить сентиментальный флёр. чтобы услышать красивый, почти не надтреснутый теперь смех.       — да на здоровье. ты — моя единственная модель, братан.       — ебейшая, согласись?       — ебанутейшая, братан, ебанутейшая.       кейске так и не решается спросить. когда тора куда-то сваливает, пролистывает ещё раз пару удачных кадров, чтобы горькое чувство проеба в язык въелось намертво. его выпрут из универа, но… тора на кухне гремит посудой, напевая что-то себе под нос, и кейске, сглатывая горечь, железно знает только одно: он нихера не жалеет.       — так что? возьмёшь их для курсача?       у казуторы в руках две кружки пидорского какао с зефиром. точно такого же, какое варил ему баджи в особенно херовые дни. казутора забирается к нему на колени под жалобный скрип их киберспортивного кресла, отжимает мышку, сортирует фотки в каком-то неведомом кейске порядке.       —… свет отстой, ее брать не будем.       — да…ээ? нормальный там свет?       кейске не въебывает в происходящее совсем, пытаясь разглядеть из-за казуториного плеча хоть что-нибудь. какао бы хлебнул, но его вмазало в спинку тигриным туловищем и железобетонным непониманием.       — слушай, эти фотки…       — твой шанс не вылететь из шараги. давай-давай, у нас всего два дня, чтобы составить композицию. хару привёз конспекты?       — кхх-ха… слезь с меня, сумасшедший. конспекты… где-то на кухне?       казутора смеётся, и его смех — как и его безумие — заражает кейске за три секунды.       «ты не дружишь с психами и торчками. ты любишь их».